И от этого меня затрясло.

Я правда сначала не знала, что это она. Просто увидела женщину с колючим кустом в руках и взглядом хозяйки, которая уже мысленно расставляет клумбы у собственного дома. А потом заметила на рукаве белую собачью шерсть. И что-то внутри щёлкнуло.

Собака.

Он рассказывал про собаку. Про огромного дога, который вечно лезет на диван, хотя ему запрещают. Про младшего сына, который однажды покрасил псу ухо фломастером. Про старшего, который делает вид, будто не любит никого, но если Глеб заболеет, не отходит от его кровати. Про жену, которая хочет посадить цветы перед домом, потому что «голая земля выглядит как незажившая рана».

Он рассказывал.

Много. Слишком много для мужчины, который якобы несчастлив в браке.

Я ведь не дура. Я слышала, как он говорит о них. Не как о людях, от которых мечтает сбежать. А как о собственной плоти. С раздражением иногда, с усталостью, с привычной мужской жалобой на бесконечные требования семьи — да. Но не с пустотой. Не с равнодушием. И всё равно я шла дальше. Потому что к тому моменту уже было поздно отыгрывать приличную девочку обратно.

А когда я поняла, кто передо мной, уйти не смогла.

Мне нужно было услышать её голос. Посмотреть в глаза. Понять, как он живёт там, куда после меня возвращается. Я задавала вопросы и одновременно ненавидела себя за каждый. Но остановиться не могла. Как будто если дотронусь до его настоящей жизни рукой, она станет менее страшной. Более понятной. Поддающейся.

Она сказала: двое детей.

Она сказала: муж помогает.

И я чуть не рассмеялась ей в лицо.

Не потому, что было смешно. Потому что боль иногда маскируется под злость, а злость — под смех. Помогает? Чем? Тем, что после меня едет к ней и ест её ужин? Тем, что покупает кроватку нашему ребёнку по телефону, пока сидит у неё на кухне? Тем, что обещает «скоро всё решить» уже третий месяц подряд?

Но потом я увидела, как она это сказала. Без хвастовства. Не напоказ. Просто как человек, который всё ещё верит в свой дом. И мне стало стыдно. Так резко, что даже затошнило.

Стыд, ревность и беременность — отвратительная смесь. Тебя качает на ровном месте.

Когда я вернулась домой, меня уже трясло. Квартира была маленькая, съёмная, слишком светлая и чужая. На подоконнике — базилик в дешёвом горшке, который я купила зачем-то, будто мне правда хотелось играть в семью в этих голых стенах. В холодильнике — творог, яблоки, минеральная вода и коробка клубники, на которую я теперь смотреть не могла.

Я позвонила Андрею сразу.

Он не ответил.

Позвонила ещё раз.

Потом ещё.