— Не говори ерунды, — выдавил он.
— Тогда не звони мне с такой ерундой.
— Я не с ерундой.
— А с чем?
Он не ответил сразу.
Потом произнёс голосом, от которого когда-то у меня подкашивались колени, а теперь только заныла старая рана:
— Мне тяжело видеть, что ты… что возле тебя уже кто-то есть.
Я закрыла глаза.
Вот так.
Почти признание.
Почти боль.
Почти то, что раньше заставило бы меня плакать всю ночь.
А сейчас я вдруг поймала себя на странной ясности.
Ему невыносимо не потому, что он любит меня достаточно, чтобы не уходить. А потому, что мир, где я начинаю существовать отдельно от него, бьёт по его самолюбию.
И это знание почему-то принесло не только боль.
Ещё и силу.
— Спокойной ночи, Андрей, — сказала я.
И положила трубку первой.
Глава 16 Андрей
Да, я ревновал.
Само это слово казалось мне унизительным, почти неприличным в моей ситуации. Ревновать жену, от которой сам ушёл к беременной любовнице, — надо было постараться, чтобы выглядеть большим идиотом. Но логика тут вообще не работала.
Я увидел её возле магазина случайно.
Притормозил у светофора — и вот она. Ветер треплет волосы, в руках пакеты, рядом мальчишки, а какой-то мужик грузит ей в багажник банки с лаком. Спокойно. Просто. По-хозяйски. Даже не слишком близко к ней стоит, что почему-то задело сильнее, чем если бы начал откровенно липнуть.
Он был на месте.
Вот что в нём раздражало.
Никакого вызова. Никакой бравады. Не павлин. Не приторный спасатель. Просто крепкий взрослый мужик, который знает, какой лак лучше для улицы, и не делает из этого театра.
А Вера смеялась.
Совсем чуть-чуть. Но я увидел.
И меня будто кто-то изнутри полоснул тупым ножом.
Смешно, да? Я видел её плачущей, злой, холодной, разбитой, собранной, официальной в суде. И всё это выдерживал, потому что так или иначе был частью причины. А один короткий её смех рядом с другим мужчиной оказался почти невыносимым.
Собственничество — мерзкая штука. Даже когда ты понимаешь, что не имеешь права, внутри всё равно воет что-то примитивное: моё.
Только она уже не была моей.
Поэтому и звонок вышел таким жалким.
Я сам понял это, едва положил трубку. Но было поздно. Слов назад не заберёшь. Она услышала в моём голосе ревность. Конечно услышала. Вера всегда слышала то, что я сам в себе ещё не успевал назвать.
Лиза заметила моё состояние сразу.
Мы ужинали молча — если это можно назвать ужином. Она ковыряла вилкой гречку, я смотрел в тарелку и почти не ел. Воздух между нами давно стал каким-то особенно хрупким, как будто любое слово может разнести всё вдребезги.
— Что случилось? — спросила она наконец.