Трусость — очень изматывающее качество.

— Послушай, — сказал я тише. — Сейчас не время. Я дома.

— Я знаю, что ты дома! — почти выкрикнула она. — Именно это я и ненавижу!

На кухне Глеб что-то спросил. Вера не ответила. Продолжала смотреть.

— Не звони сюда больше сегодня, — сказал я.

— А если мне плохо станет? Если я…

— Лиза.

— Что, Лиза? Ты даже имя моё так говоришь, будто я проблема в календаре.

— Потому что ты сейчас ведёшь себя как проблема.

Мгновение тишины.

Потом она сказала совсем другим голосом — тихим, обиженным, почти детским:

— Я видела, как она улыбается.

Я нахмурился.

— Что?

— Ничего.

— Лиза…

— Она красивая.

Я едва не засмеялся от абсурдности момента. Не потому, что было смешно. Потому что иногда нервная система выбирает смех вместо удара.

— Ты серьёзно сейчас?

— Я думала, она будет… другой.

— Какой другой?

— Не знаю. Старше. Злее. Холодной. А она… нормальная. Живая. И дом у вас, наверное, правда красивый.

Я откинул голову к перилам и закрыл глаза.

Вот она, правда, от которой мужики вроде меня бегут до последнего: обе женщины оказываются настоящими. Не функциями. Не ролями. Не «жена» и «любовница», как в дешёвом анекдоте. Одна — с которой жизнь. Другая — от которой тоже теперь жизнь. И в итоге ты стоишь между ними не героем, а человеком, который не смог вовремя остановиться.

— И что теперь? — спросила Лиза.

Я открыл глаза.

За стеклом Вера медленно поднялась из-за стола. Сняла Глеба с колен. Что-то сказала ему. Тот закивал. Она шла к двери на веранду, и в каждом её движении была такая собранная тишина, что мне стало по-настоящему не по себе.

— Потом поговорим, — сказал я быстро.

— Андрей, не…

Я сбросил вызов.

Дверь открылась.

— Долго ещё? — спросила Вера.

Всего пять слов. Спокойных, обычных. Но я услышал под ними то, чего раньше в её голосе не было: сталь.

— Что?

— Я спрашиваю, долго ещё ты будешь разговаривать с работой шёпотом?

Она стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди. Волосы убраны кое-как, на щеке след от муки или земли, домашняя футболка, в которой я видел её сто раз и никогда не думал о ней как о женщине, способной меня пугать. А сейчас пугался.

— Вера, у меня тяжёлый день. Давай без сцен.

— Сцен? — она чуть наклонила голову. — Это уже сцена? Надо же. А мне казалось, я просто позвала тебя ужинать.

— Я уже поужинал.

— Нет, ты поковырял вилкой картошку и дважды соврал.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость. Спасительная, привычная мужская злость, которая всегда приходит, когда тебя прижимают к стене и нет ни сил, ни смелости признаться.

— Хочешь поругаться — давай завтра.