Она открыла дверь почти мгновенно, будто не спала вовсе.

В старой футболке, с убранными кое-как волосами, босая. Лицо без косметики, бледное от недосыпа, но глаза сразу острые, собранные, живые. Увидела сына у меня на руках — и в ту же секунду изменилась вся. Не женщина, не бывшая жена, не обиженная, не раненая. Мать.

— Давно? — спросила, уже отступая, чтобы нас впустить.

— Час назад поднялась. Дал жаропонижающее двадцать минут назад.

— Сколько?

— Тридцать восемь и три.

— Кашель?

— Немного.

— Горло смотрел?

— Красное.

Она кивнула, не теряя ни секунды.

— Разувайся и проходи в кухню. Глеб, зайчик, сейчас посмотрим.

Он прижался ко мне горячий, сонный, вялый, но, услышав мать, сразу потянулся к ней.

И я опять почувствовал этот глупый, почти детский укол. Не ревности даже. Понимания, насколько органично она там, где я всё время сбиваюсь.

Вера забрала сына, приложила губы к его лбу, что-то тихо сказала на ухо. Потом, уже уложив на диван, быстро, уверенно начала проверять: температура, горло, нос, лекарства.

Я стоял рядом бесполезный.

Она не упрекала. Ни одним словом. Но сама разница между нами в эту минуту была хуже любого упрёка.

— Останешься, пока не спадёт? — спросила, не глядя на меня.

— Конечно.

— Хорошо. Тогда принеси из коридора мой серый плед.

Я принёс.

Мы сидели на кухне почти до утра. Глеб то спал, то просыпался, звал маму, пил воду, снова засыпал. Жар спал понемногу. Чайник щёлкал, за окном шуршал редкий дождь, Арчи лежал у дивана караульной тушей, Матвей один раз спустился в пять утра, мрачно посмотрел на меня, убедился, что брат дышит, и ушёл обратно.

И всё это было таким мучительно знакомым, что в какой-то момент меня почти физически затошнило от тоски.

Когда дети болеют, люди сбрасывают почти все социальные маски. Остаётся только суть. И наша суть когда-то была вот в этом: двое не спят, дежурят по очереди, спорят, кому идти за водой, шепчут, чтобы не разбудить старшего, и чувствуют себя одной командой.

А теперь команда развалилась.

К шести утра Глеб уснул крепко, температура пошла вниз. Вера поставила кружку с остывшим чаем на стол и наконец села напротив меня.

— Спасибо, что привёз сразу, — сказала тихо.

Я посмотрел на неё.

— Ты думала, я стал бы геройствовать?

— Не знаю, Андрей. Я в последнее время про тебя много чего нового узнала.

Справедливо.

Я кивнул.

— Лиза как? — спросила она неожиданно.

Я моргнул.

— Нормально.

— Срок уже большой?

— Да.

Вера потёрла переносицу.

— Спит хоть иногда?

— Через раз. Почему ты спрашиваешь?

Она пожала плечами.

— Потому что помню. Когда ребёнок внутри уже большой, а воздуха тебе мало, нормальный сон становится чем-то из прежней жизни.