Как сквозняк в закрытой комнате.

— У Матвея в субботу тренировка, — сказала я, когда пауза стала слишком очевидной. — Если успеешь, можешь отвезти?

— Посмотрим.

— Мы договаривались, что в эту субботу ты свободен.

— Значит, планы поменялись.

— У тебя в последнее время всё время что-то меняется.

Он поднял на меня глаза. Медленно. Устало. С тем злым терпением, с которым люди смотрят на помеху.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Я просто пытаюсь понять, как нам жить дальше, если ты постоянно на телефоне и тебя нет дома даже когда ты дома.

— Началось, — тихо сказал он.

— Что началось?

— Вот это. Допросы. Претензии. Обиженное лицо.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось в тонкую струну.

— Я, по-твоему, устраиваю допрос?

— А что это тогда?

— Разговор с мужем.

— Ну так говори по существу.

Матвей встал из-за стола.

— Я поел.

— Сядь, — резко сказал Андрей.

— Зачем? Чтобы послушать ещё?

— Матвей.

— Да ладно, пап. Не напрягайся. У тебя же работа.

Эта последняя фраза прозвучала так ровно, что можно было не заметить яда. Но Андрей заметил. Я тоже.

— Не разговаривай со мной в таком тоне, — сказал он.

— А в каком? В твоём?

— Матвей! — вмешалась я.

Сын пожал плечами и ушёл, не хлопнув дверью только потому, что за последние месяцы научился злиться тихо.

Глеб переводил взгляд с меня на отца, ничего толком не понимая, но уже чувствуя, как портится воздух.

— Пап, а ты завтра со мной машинку починишь? — спросил он осторожно.

Андрей моргнул, словно только сейчас заметил младшего сына.

— Завтра? Не знаю, сынок. Посмотрим.

«Посмотрим». Ещё одно слово, которое разрушает дом не хуже кувалды. Особенно если говорить его ребёнку.

Телефон снова загудел.

Андрей схватил его и резко поднялся.

— Я отвечу.

— За столом? — спросила я.

— Это важно.

Он вышел на веранду, прикрыв за собой дверь не до конца. Я сидела, не двигаясь, с ложкой в руке, и смотрела на его спину сквозь стекло. На то, как он сначала говорит коротко и зло. Потом отворачивается. Потом проводит ладонью по лицу. Потом начинает шептать.

Шептать.

От мужа, который двадцать лет говорил в квартире так громко, что даже чайник на кухне знал все его рабочие проблемы, шёпот выглядел как признание.

Глеб залез ко мне на колени.

— Мам, а папа злой?

Я обняла его крепче.

— Усталый.

— На меня?

— Нет.

— На тебя?

Дети всегда идут прямо в сердце вопроса. Без обходных путей. Без взрослой лжи.

Я посмотрела на мужа за стеклом. На его напряжённый профиль. На пальцы, вцепившиеся в телефон. На то, как он оглянулся через плечо — проверить, не смотрю ли я.

И в этот самый момент наши глаза встретились.