— Сергей Петрович! Голубчик! Воротились, кормилец! — И — громко, на весь двор, так, чтоб слышали возчики: — Вот кто нам гранату наладит, ребятушки! Для победы старается человек, для отечества! — И тут же, тише, своё, цепкое, поверх улыбки: — А мы тут без вас не сидели. Фронт-то горит, ждать не велит.

Хабаров стоял и считал подводы. Их было много, и за каждой вставала следующая, и всякая готовая граната, которую из этой жести соберут и снарядят, ляжет под чьё-то клеймо приёмки — а клеймо приёмки на заводе было его.

* * *

Октябрь перевалил за середину. Недели две между его возвращением и этим днём прошли серо и одинаково: бомбомётный вал, обещанный Свешниковым, пошёл — жесть повезли уже не на одни гранаты, на минные корпуса тоже, внавал. Одного брака он не сыскал бы и стоя над каждой штукой: порок запала сидел внутри. Явный наружный брак он откладывал; внешне целые снаряжённые партии, которые по действовавшему порядку велели пропускать наружным осмотром, клеймил через силу и помечал в журнале что мог. Журнал читал он один. А потом его вызвали — запиской, по всей форме. Форма эта была первым знаком, что дело нешуточно: по пустякам Вельяминов записок не слал — посылал унтера на словах.

В кабинете было прибрано до неуютства. Бумаги лежали на сукне стопками, выровненными по краю; папка с тесёмками — строго вдоль бювара. Полковник не поднял глаз, когда Хабаров стал у порога. Дочитал, сложил лист точно по сгибу и придвинул на середину стола.

— Извольте, подпоручик. С позиций.

Бумага была фронтовая, прошедшая много рук, с лиловым штемпелем. Команда бомбометателей доносила: из выданных ручных гранат добрая доля рвёт в руках, есть убитые и обожжённые свои; партию числят негодной, просят впредь таких не слать. Внизу был приписан номер партии. Номер Хабаров узнал. Это была одна из снаряжённых партий того же подрядного потока, который он в сентябре требовал остановить и принимать только разрушительной пробой, — а Вельяминов не пустил докладную дальше своего сукна.

— Узнаёте? — Полковник поднял на него блёклые глаза. — Ваша приёмка. Ваше клеймо на коробах. Восемьсот снаряжённых гранат, принято в исходе сентября, перед самым вашим отъездом. Покуда вы под Петроградом приглядывались к опытным образцам, партия ушла на фронт. И вот она вернулась. Вернее, вернулось известие о ней. Сама она осталась там — в руках, под рукавами, в лазаретных списках.

Хабаров молчал. Сказать было что, но подпереть нечем. Эту снаряжённую партию он принимал уже после сентябрьской пробы, когда докладная о разрушительном контроле легла под вельяминовское сукно и поток велели не останавливать: явный наружный брак отложил, внешне целые гранаты пропустил по действовавшему порядку и поставил мету на короба. Внутренний запал поштучно не поверишь, не уничтожив изделия; доказать негодность именно этих восьмисот без партийной пробы он не мог.