В кармане лежала серая четвертушка. Он не достал её. Он и так знал наизусть, что в ней.
На стрельбище овраг был изрыт воронками — двадцать четыре ямы в осенней грязи, одна как другая. Добрая граната оставляла по себе ту же яму, что и та, что рвала метальщику в горсть; разобрать их теперь не смог бы никто. Проверенного по часам не увезёшь на склад: цифры остались на сером листе, а годных не осталось вовсе. А за ночную смену три двора дадут ещё около трёхсот — не испытанных, не проверенных. Они уйдут на фронт, и там каждую испытает уже рука того, кто её бросит.
Глава 12 «Чужой патрон»
За те полторы недели, что докладная о гранатах пролежала у Вельяминова под сукном, единственная дверь, отворившаяся перед Хабаровым, вела из города вон.
Предписание пришло из округа, за казённым номером и сухое, как все бумаги, которыми его кормили в эту осень. Подпоручику Хабарову надлежало отбыть на оружейный полигон Офицерской стрелковой школы под Ораниенбаумом, в содействие местной приёмке по части взаимной пригонки и сборки опытных образцов, и пробыть там, пока надобность не отпадёт. В графе о существе дела стояло коротко: «по опыту в части единой меры». Хабаров прочёл это дважды. Про единую меру в округе своей волей не написали бы; за этой строкой стоял кто-то, кто знал, чем он взял тульский затвор, и назвал это казённым слогом. Внизу, отдельной запиской без подписи, тем же убористым почерком, что приходил уже дважды, было: «Вас спросили — я назвал. Поезжайте. Тут есть на что поглядеть, кроме нашей беды».
Загряжский. Та же рука, что в сентябре втянула его в гранаты, теперь выдёргивала из Тулы. «Вас спросили — я назвал». Стало быть, спрашивали о нём наверху, и спрашивал не округ: округ его знал и держал под сукном. Спрашивал кто-то выше, через чью-то голову, и звали его не столько помочь, сколько приглядеться к нему. Показаться надо было так, чтоб не отослали ни с чем.
Аграфена Тихоновна, узнав, что постоялец едет в столицу, всполошилась и собрала ему в дорогу узелок — варёные яйца, полкаравая, щепоть соли в тряпице, — хоть он и отговаривал. И всё допытывалась, не там ли нынче, под Питером, стоит её Митрофан. Хабаров не знал, где стоит её Митрофан. Он знал одно: что в последнем письме тот радовался — дали наконец свою винтовку, а прежде одна ходила на двоих, — и что новых писем не приходило. Может, и там, Аграфена Тихоновна, сказал он. Столица большая. Она покивала, комкая фартук, сунула узелок ему в руки уже на пороге и стояла в дверях, пока он шёл со двора, — будто провожала не жильца, а ещё одного на ту же дорогу, по которой ушёл сын, только лицом в другую сторону.