Выигран был только вход. Но дорога от одной плавки уже не упиралась в стену, как упёрлась в субботу у горнов: она шла дальше — к десяти плавкам, к печам, до которых он дотягивался теперь по бумаге, через приотворённую генералом дверь — туда, где сталь и огонь, откуда всё и пошло.
О трёх сотнях винтовок он не забыл. Но рядом с ними стояли теперь восемьдесят три из ста, и это число он положил расти.
Глава 10 «Союзник»
С генеральской недели минул месяц с лишним, и заведённый у Никифорова горна порядок перебрался к заводским печам.
Не весь и не сразу. Бумага, поданная по форме, прошла канцелярию и легла генералу на стол с той подписью, какую он положил, что сможет подписать: сталь, выделенную отдельными отмеченными плавками, дозволялось калить отдельно от вала, особым заделом, на дальней печи закалочной. Тысяча в сутки как задавалась заводу, так и задавалась, и контрольные сотни валового потока по-прежнему держались около трёх десятков годных. Но когда приходил отмеченный отдельный лот, его сотню отводили к дальней печи, в сторону от вала, и эту сотню Хабаров вёл сам, от выбора стали до проверки, не выпуская из рук ни на одной операции.
Шестую плавку заводили под вечер. Никифор стоял у заслонки, брал цвет. Только отцовские часы нынче держал не Хабаров. Их держал Сёмка.
Это вышло само собой и оказалось правильно. Приставь молодого — переймёт; на том стоял Лукич, и Хабаров приставил. Сёмка был из тех, кто первым поверил, что любой затвор сядет в любую коробку; считать он умел плохо, путался в секундах, но глядел на стрелку так, словно от неё зависело больше, чем от него самого, — а это, по мнению Хабарова, и была половина дела.
— От вишнёвого считаешь, — сказал он негромко, в третий раз за вечер. — Не от того, как заслонку отворили. Никифор скажет «пошёл цвет» — замечаешь положение стрелки и начинаешь считать. И вслух. Чтоб все слышали, не один ты.
— Пошёл, — обронил Никифор от печи.
— Раз… два… — Сёмка повёл счёт, сперва нетвёрдо, потом ровнее, и голос его, ломкий, мальчишеский, лёг поверх печного гула неожиданно к месту. Никифор слушал, щурился вдоль на жар сквозь приоткрытую заслонку и не поправлял. Где Сёмка спешил, старик качал бородой, и мальчишка осекался, придерживал; где тянул — Никифор ронял «пора», и клещи шли в огонь.
Хабаров стоял чуть в стороне и не вмешивался. Голос его садке был больше не нужен: секунды шли по чужим устам, по мальчишеским, и ложились верно. Этого в июле не было.
Доску молчун расчертил заново. Не надвое, как тогда, а столбцами по плавкам, и Хабаров читал её сверху вниз чаще, чем что-либо другое на заводе. Восемьдесят один. Семьдесят девять. Восемьдесят четыре. Восемьдесят. Восемьдесят два. Пять плавок провели особым порядком за месяц, пять столбцов, и ни один не сорвался, ни один не ушёл за вилку всем разом, как уходил вал. Восемь десятков годных из ста держались уже не на счастье одной зыковской садки, а на четырёх с лишним сотнях коробок сряду, которые затем сводили с заранее принятыми затворами, и держались потому, что сталь была ровная, а жар держали по часам.