Это было мало. Четыре сотни коробок для винтовок из особого задела за месяц — против тех тысяч, что глотал фронт только с одной Тулы. Но теперь он умел назвать наперёд порядок выхода — около восьми десятков из ста — и почти не ошибался. Цифру, которую задают, а не вынимают наугад.

Стали, однако, за этот месяц пришло на шесть плавок, а не на восемь, как он рассчитывал. И это была не его промашка. Кузьма Саввич Брюханов, прознав, что приёмщик отмечает сталь у источника и проводит её отдельным лотом через общие весы, без смешения и без его перепродажной наценки, делать ничего не стал явного — отказать он не смел, бумага была генеральская. Он стал тянуть. Ровную сталь, ту, что Хабаров метил для опыта, его артель везла теперь не вперёд, а в хвост; на весах держали до вечера, подводы снимали с очереди, к дальней печи уголь приходил после валовой садки. За всякой проволочкой стояло вежливое «не поспели, ваше благородие, исправим». Хабаров требовал книгу, ставил даты, ждал. Шесть плавок вместо восьми — вот чего стоила ему эта тихая рука, и он знал, чья она. Иной давит в лоб — такого видно, есть во что упереться; этот в лоб не шёл, а заливал медком да топил в проволочке, и не заметишь, как увяз. Заметить Хабаров заметил. Унять — пока было нечем.

К печи его к тому же по-прежнему не пускали полноправно.

Печи держал Свешников, помощник начальника завода по технической части, — сухощавый штатский инженер в форменном сюртуке, человек дотошный и обиженный. Обиду он носил тихо: завод был его, печи были его, термичка по всему заводу шла под его рукой пятнадцатый год, и тут является приёмщик от ГАУ с карманными часами и лезет в огонь со своей мерой, точно до него огня не знали. Он пришёл к закалочной к концу садки, поглядел на Сёмку с часами, на доску, на клещи в Никифоровых руках и поджал губы.

— Третья печь ваша по бумаге, подпоручик, — сказал он. — По бумаге. А кочегары мои, и уголь мой, и коли я их сниму на валовую садку, печь ваша постоит. Я не сниму покуда. Но вы держите в уме, что не сниму по доброй воле, а не по вашему праву.

— Держу в уме, Аркадий Львович.

— Вот это было бы дело. — Свешников поправил на себе и без того прямой сюртук. — Восемь десятков ваши я видел. Цифра недурна. Только цифра — она при тихой погоде недурна. А придёт наряд срочный — подай ту же тысячу, да всю, да к сроку, не растягивая на месяц, — и кто, по-вашему, станет жар разводить по часам да садку по три штуки томить? Огонь спешки не любит, говорят старики. Но война торопит.

— Спешка валит выход в триста, — сказал Хабаров. — Это ведь тоже срыв срока, только врастяжку.