Генерал смотрел на два листа, на двадцать восемь и на восемьдесят три, и в кабинете было слышно, как за окном катит трансмиссия. Он сел. Веки опустились наполовину — он сводил два листа и делал это не первый десяток лет на этом заводе. Он помнил его и до войны, когда приёмка не захлёбывалась валом и брак знали наперечёт; помнил и нынешнюю гонку, когда числом задавили качество и сами уже перестали надеяться, что его удастся вернуть. Лист с восемьюдесятью тремя говорил, что вернуть можно. Не разом и не везде, но можно.

— Восемьдесят три, — повторил он. — На одной плавке.

— На одной. Эта плавка показывает, что восемьсот достижимы. Если несколько следующих повторят цифру, тогда можно говорить о всём наряде. Не за неделю и не за месяц: печей надо коснуться, людей поставить к часам и пробе, плавки развести по мере. Причина была не в людях и не в резце. Она лежала глубже — в стали и закалке. Сегодня он впервые добрался до неё.

— Сталь возит подряд, — сказал генерал, и в голосе у него прошло что-то, чего Хабаров от него ещё не слышал: не уступка, а интерес. — Подряд возит Кузьма Саввич, и возит как ему сподручней.

— Эту сотню провели отдельным зыковским лотом через общие весы, без смешения. Эта цифра — оттуда.

Брюханов, должно быть, уже узнал: с утра в управление заходил его человек, спрашивал, по чьему же дозволению приёмщик пускает сталь особым порядком, — но железо к тому часу было откалено, отстреляно и лежало на генеральском столе, и человек ушёл ни с чем. Об этом Хабаров докладывать не стал. Кузьма Саввич умел ждать и подождёт; сейчас была не его очередь говорить.

Генерал постучал пальцем по листу, по восьмидесяти трём. Потом отодвинул рапорт Вельяминова в сторону, сдвинул на угол, под пресс, — бумага, чья пора ещё не пришла или уже прошла.

— Приёмку по-старому я вам грозил вернуть, — сказал он. — Покуда не верну. — Он поднял на Хабарова тяжёлый взгляд. — Пишите, что вам надо для ровной стали и для режима на огне. По форме, через мою канцелярию. Подпишу, что смогу подписать. Печи остаются в моём ведении и в ведении моего помощника по технической части. Не забывайте этого. Сегодня я допустил вас к одной плавке — и вы сами понимаете, на каких условиях.

— Понимаю. Благодарю, ваше превосходительство.

— Не благодарите. — Веки опустились совсем. — Заработали. Ступайте, пишите бумагу, покуда я добрый.

В сдаточной уже зажгли лампы, когда он вышел во двор. Двор был синий, предвечерний, по нему тянуло гарью из закалочной, и эта гарь нынче пахла иначе, чем вчера, — или это он сам слышал её иначе. Он по привычке достал часы, открыл крышку, взглянул на циферблат — и убрал обратно. Сегодня они своё уже отсчитали: выдержку у горна и время на стрельбище. Генеральское решение измерялось не минутами.