К середине отстрела от не торопливости Спиридон Палыч не осталось и следа. Он выводил галки молча, ровно, и нет-нет да поглядывал то на один ряд стволов, то на другой, будто сам не доверял тому, что у него выходит на листе. Под конец он сложил оба листа рядом, поверял столбики дважды, и рябое его лицо стало озадаченным — как у человека, который пришёл к привычной лотерее, а увидел в листах то, чего прежде не выходило. «Гляди ты», — сказал он негромко, ни к кому, и подчеркнул нижнюю строку.

Полковник Вельяминов приехал к концу, верхом, и сошёл у барьера, не торопясь. Он не сказал ни слова — ни Хабарову, ни приёмщику. Встал поодаль, заложив руки за спину, и смотрел, как отщёлкивают последние выстрелы. На сухом его лице не было ни досады, ни удивления; задержки он держал в уме, как держал всё на этом заводе, и не ошибался. Его рапорт лежал в эту минуту на генеральском столе и говорил: приёмка Хабарова грозит уронить выпуск втрое. А на стрельбище, при нём, завод не стоял — он стрелял, и стрелял ровнее, чем до Хабарова.

Когда смолк последний ствол, Вельяминов задержал на подпоручике долгий взгляд — не злой, холодный, оценивающий, какой Хабаров уже видел однажды, у стола с первой опытной партией. Тогда тот сказал: я вас недооценил, это впредь не повторится. Нынче он не сказал ничего. Тронул фуражку, сел в седло и уехал, и в прямой его спине читалось, что прикидывать он будет дальше — только уже что-то своё, помимо цифры выхода.

Цифра легла на железо. Её было уже не спрятать в чьё-то «есть», не переписать чужой рукой: она стреляла, при свидетелях, и всякий на стрельбище её слышал.

К начальнику завода Хабаров пошёл с этим листом в тот же день, на исходе генеральской недели.

Генерал принял его не сразу и поднялся из-за стола грузно, тяжёлые веки приподнялись без охоты. На столе перед ним лежал — Хабаров узнал угол — тот самый рапорт Вельяминова с переписанной цифрой: двадцать восемь из ста, строгая приёмка уронит выпуск втрое. Лежал и ждал решения.

— Седьмой день, подпоручик, — проговорил генерал. — Я вас слушаю. И слушаю коротко.

— Осмелюсь доложить. — Хабаров положил свой лист поверх, не накрывая чужого, рядом. — Двадцать восемь из ста — это контрольная сотня валового приёма на той стали, какую возят как придётся и калят как придётся. Цифра верная. Я её не оспариваю.

— А что оспариваете?

— Что она неизбежна. — Он перевёл взгляд генерала к своему листу. — Одна плавка, ровная, известная, проведённая отдельным лотом. Калена под счёт, не на глаз. Восемьдесят три годных из ста. Все восемьдесят три сошлись с чужими затворами вслепую. Отстрел нынче утром при Спиридоне Палыче и при господине полковнике: на выборке две задержки на сотню выстрелов, и те по капсюлю. Валовая выборка рядом дала под двадцать. Тут не опытные десять затворов со стола. Тут партия.