Выхода тут не было, но голова по привычке перебирала стороны. С какой стороны ни подойди — защемляло. Подпишет — повяжет его весь бомбомётный вал, без счёта и меры, вовек не выпутаться. Не подпишет — счёт на три тысячи двести и дознание: чьё клеймо пропустило на фронт то, что рвёт своего.
И была ещё одна мысль, которую он отодвигал. Но помнил. Аграфена Тихоновна допытывалась осенью, не там ли под Питером её Митрофан. Где её Митрофан, он не знал и теперь. Знал другое: что заводят нынче по ротам команды, что ходят на немца с одними жестянками, без винтовок, и что чья-то материнская надежда стоит сейчас в такой команде и держит в руке что свезли с тульских подрядных дворов без разбора. Он отодвинул эту мысль: после. Сейчас было нельзя — рука дрогнет.
В холодной конторе он засветил лампу и достал часы — старые отцовские часы; клал их перед собой всегда, когда надо было мерить время, как иные кладут линейку мерить длину. Стрелка шла по кругу, мелко вздрагивая на делениях. Четыре таких вздрагивания — средний срок; три — пять секунд, и весь короткий век жестянки в чужом кулаке, от накола до разрыва. Эти секунды он умел отмерить. Не мог только знать, когда они начнутся и в чьей руке окажется граната. Часы продолжали идти.
Он отложил их циферблатом вверх и придвинул чистый лист. Перо легло привычно. Он вывел по форме первую строку — про образцовую казённую меру, про один принятый затвор, что запирается с любой принятой коробкой, про то, что округ оспорить не вправе. Строка выходила верная, ровная, неоспоримая — лучшее, что он умел, и единственное. А за тёмным окном, в синих сумерках, всё ещё грузили: подводы подходили чередой, и жесть ложилась на платформы, и где-то под паром уже стоял состав, чтоб свезти её на закат — к той самой команде, к тому самому кулаку, что отсчитает по ней свои три — пять секунд, не ведая, на кого они лягут. На каждом коробе предстояло стать его клейму. Хабаров обмакнул перо и писал дальше — то, что умел отмерить, пока не отмерили за него.
Глава 14 «Дно»
К началу ноября снег лёг и больше не сходил. Выпал ночью, без ветра, и к рассвету прикрыл двор, слободу и берег реки — ровно, начисто, будто кто накинул простыню поверх того, что под ней. Завод от снега сделался глуше: гул его, всё тот же, шёл теперь словно из-под ваты, и оттого казался ещё неотступнее. Один угол двора белизна обошла. У дальних ворот, где из-под рогожи горбом лезла наваленная жесть, снег полежал и стаял — не от тепла, тепла там не было, а оттого, что куча оседала под собственной тяжестью и ползла, а подводы за ночь натолкли вокруг чёрную кашу. Хабаров прошёл мимо не глядя и всё-таки сосчитал: коробов на возе, возов под навесом, дней, что куча стоит непочатой и не идёт на убыль. Снег ничего не переменил — прикрыл, и только; а что прикрыто, то лежало, сколько лежало, и дожидалось отправки.