Хабаров двинулся было мимо. На столе ждало предписание, и мальчишкина худоба была не его забота и уж точно не про стекло.
Он дошёл до конторы. На полке стоял горшочек липового мёда — купил его на той неделе на рынке, дорого, себе к чаю. Хабаров поглядел на него. Постоял. И понёс назад, к печи.
Сунул мальчишке в руки, не глядя.
— На. Ешь.
Сёмка не кинулся. Поглядел на горшочек, на него, будто ждал, что отнимут или скажут — обознался. Потом обмакнул палец, тронул языком — и только тогда поверил, заторопился есть, забыв и печь, и часы, и самого подпоручика.
— Печь не упусти, — буркнул Хабаров и пошёл прочь, чтобы не видеть, как тот ест.
Срок он знал с утра. Теперь старую бумагу пришлось перечитать иначе.
Вернувшись к себе, Хабаров развернул предписание снова. Внизу, перед припиской про надзор, стояла дата, к которой надлежало представить заключение и первую сотню восстановленных панорам. Утром сотня была только числом. Теперь за ней стояли одна условно годная панорама из восьми, малая толика спасаемого стекла и печь, которая могла помочь лишь части брака.
Срок был назначен по фронтовой нужде, не по заводской возможности: где-то под Двинском артиллерия била по площадям, не видя, и панорам недоставало. Его клали с той стороны, от слепых батарей, твёрдо, цифрами, не спрашивая, хватит ли стекла с этой.
В ящике с соломой осталась последняя из присланных глыбок — та, что почище. Хабаров достал её и поднял к окну, в серый зимний свет. На дне ящика, под соломой, нашлась старая заводская бирка: готическая буква и при ней — «Jena». Йена. Германия. Стекло было из последнего довоенного привоза, из того, что отрезали; такого больше не придёт ни к сроку, ни после.
Он навёл глыбку на оконный переплёт. Сквозь немецкое стекло рама стояла прямо, чёткая до волоска, — вот как видит годное. Положил рядом вторую глыбку, забракованную, со свилью, и поднял обе. За немецким — ровный мир. За наличным рама дрогнула, переломилась наискось и поехала вбок, и сколько он ни поворачивал, свет в свили шёл не туда, куда смотрел глаз.
Он опустил обе стекляшки на стол, к утреннему предписанию. Чистая была одна, из-под бирки с готическим словом, и больше такой не привезут. Мутного сыщется сколько угодно, и всё оно врёт наискось. А сотня к сроку уже стояла в предписании цифрой. Ниже той же канцелярской рукой было обозначено, кому надзирать за всем делом, хотя первого годного русского стекла ещё не поступило на казённый склад.
Глава 20 Шлиф
После предварительного заключения округ прислал остаток задержанной партии: ещё двенадцать панорам с исправной механикой и два ящика снятых линз и старых заготовок. Вместе с первыми восемью стало двадцать корпусов. По складской ведомости в каждом браковали один основной оптический элемент; механика и остальные части были исправны. Новых панорам здесь не делали — пытались вернуть в строй эти двадцать. Снятых элементов и заготовок набралось больше сотни, но сколько среди них годных, никто не знал.