Каждую готовую линзу старик сам поднимал к свету; Хабаров смотрел следом и заносил номер. Из четырнадцати под шлифовкой легло хорошо девять; пять старик отложил молча — опытная рука сразу чуяла брак.

Одну из девяти он снял со шпинделя и подал Хабарову сам, держа за ребро, в двух пальцах, — боясь испачкать.

— Эта чистая, ваше благородие. Гляди, как переплёт держит. — Голос был тихий, шамкающий, без угодливости и без спеха. Старик повёл линзу перед рамой один раз и снова пустил круг.

Хабаров занёс номер в годное и спросил, думая уже о потолке, о сотне, о том, где взять вторую такую ладонь, когда своя дойдёт до края:

— Много таких рук на заводе?

Старик пожевал губами, прикинул не людей — годы.

— Рук много. Руку под стекло свести — годов десять. — Красная кашица крокуса ходила по вару под его ладонью, и в неё он и глядел, не на Хабарова. — Шлифовать здесь умею только я. А провести всю партию одним порядком — ты.

* * *

К сборке он шёл через двор, мимо третьей печи. Её вёл Сёмка — сам, уже месяц. Парнишка стоял у заслонки, склонив голову набок, и слушал печь, как слушают живое. Хабарова он встретил без робости — показал глазами на запись, прибитую к столбу: садка легла ровно, часы выдержаны, счёт сошёлся.

— Идёт, Сергей Петрович, — сказал он ломким, ещё не устоявшимся голосом, и в этом «идёт» было больше тихой хозяйской гордости, чем во всяком докладе.

— Идёт, — согласился Хабаров и пошёл дальше.

Сборка стояла в чистой каморе при конторе, где не держали ни масла, ни наждачной пыли. Работа тут шла иная, чем у печи и у круга: тихая, на просвет. Прежних комплектов не берегли: годные элементы переходили из корпуса в корпус, недостающее старик подбирал из двух ящиков. Он сажал прошедшие шлиф линзы по местам в оправу, протирал замшей, ставил тонкие нити перекрестия и выправлял их своей рукой. Хабаров принимал готовое: ловил блик от оконца — нет ли пылинки или волоса между стёкол, сверял номер корпуса с журналом, отмечал, какой элемент поставлен.

На станок панораму ставил мастер. Сперва сводил её с поверочной: уводил угломер и возвращал, пока нить снова не ложилась на ту же метку. Только после Хабаров проверял приёмкой: наводил на дальнюю цель, пристукивал костяшкой по оправе и станине — так, как тряхнёт на первом ухабе, — и смотрел снова. Сошла — назад мастеру. Удержала — в годное.

Цель облюбовали ещё в начале работы: труба котельной за валовым двором, верстах в полутора, тонкая, чёрная на белёсом небе, с железным навершием.

Первую панораму из образцов проверили в начале декабря и тогда же отложили: перекрестие двоилось и плыло, навершие расползалось серым мазком. Стекло стояло как есть, без отжига. Теперь мастер закончил очередную, а Хабаров припал к окуляру, поймал котельную в поле и проверил нити на цели.