Он стоял и думал — не о том, как успеть за неделю, которую дал генерал. За неделю он мог одно: набелить руками ещё сколько-то затворов, поднять Сёмкиными полминутами расчётные триста до четырёхсот, до пятисот, надорвать людей и купить себе ещё неделю отсрочки. Капля к капле. А дыра под Холмом и Люблином всё равно останется дырой, и Сошников в роте всё равно будет ждать, пока кого убьёт, и Митрофан — где-то четвёртый месяц молчать, и фронт — глотать маршевые роты, которым не хватает винтовок.
Сдвинуть это всерьёз можно было только от печей. А печам приказывает чин. Лучший мерильщик на заводе для них — никто. Надо было сделаться тем, кого тут слушают.
Деталь в клещах налилась до той самой ноты красного. Никифор, не оборачиваясь, обронил своё «пора», и подмастерье выхватил её, и сунул в масло, и зашипело, и плеснуло вонью, — и одна винтовочная часть, может, вышла годной, а может, нет, как ляжет, как угадал старый глаз, как сегодня дышала древняя печь. Так калили по всей державе: одним Никифором на ряд горнов, бровью вместо прибора.
Хабаров достал из кармана складной калибр, повертел в пальцах, не меряя ничего, — просто чтобы руки делали привычное, пока голова раскладывала беду на узлы. И узлы впервые легли в ряд, а не в кучу. Брак сидел в стали. Сталь выходила из этой печи. Печь слушалась чина. Цепочка тянулась от его лотка с затворами прямо к двери начальникова кабинета — и обрывалась там, где у приёмщика кончалась власть. Вельяминов с его субботним рапортом отсюда казался мелкой занозой: щеколда, не замок. Замок висел дальше.
Срок в неделю генерал отмерил ему не на ту работу. Триста за неделю тысячей не станут — это Хабаров знал твёрдо и потому неделю считать перестал. Считать он принялся другое: сколько ему ещё идти от складного калибра в кармане до права сказать этой печи, когда ей гореть. Дорога выходила длинная — длиннее всякой меры, что у него была. Длинная так длинная. Считать он умел.
Глава 8 «Организация»
Брак он разложил не по сборщикам — по стали.
С вечера натаскал в инструментальную те семьдесят две коробки, что не прошли в контрольной сотне, и до света, пока завод за стеной держал свой ровный ночной ход, раскладывал их по тому, откуда пришла каждая заготовка. Сёмкина рука тут была чиста, он это знал твёрдо: сборка работала набело. И резец был чист — деталь точили в меру, размер задавал станок. Гуляло другое, и Хабаров хотел увидеть глазами, что именно.
Молчун пришёл, как приходил теперь, затемно, без зова. Поставил к верстаку свою доску, ту самую, на которой третью неделю отмечал огрызком годное и брак, и стал рядом ждать — не скажет ли чего подпоручик. Хабаров показал ему на разложенное. Молчун понял без слова: послюнил огрызок, провёл по доске, выискивая в столбиках, какого дня какая садка шла, и принялся тыкать чёрным пальцем — эта садка гнилая, а эта почище. Не в уме — вот так, мелом, на виду. И мел подтверждал то, что складывал металл: брак шёл волнами, и волны ложились по поставкам.