Она кивнула, отвернулась к печи, перекрестилась мелко на угол. Своя печь, домашняя, ровно дышала жаром под чугунком. Хабаров посмотрел на неё, на тихое гудение огня под заслонкой, и подумал, что вот этой печью Аграфена владеет вполне: подбросит, прикроет, разворошит — и жар слушается. А той, заводской, не владеет никто, кого он мог бы дозваться.

* * *

К печам он пошёл сам, в тот же вечер без спроса.

Закалочная стояла на дальнем краю завода, где было жарче и темнее всего и где заводское «так-так-так» тонуло в ином, утробном гуле. Здесь сталь, обточенную в цехах, калили и отпускали, прежде чем ей лечь в винтовку, и здесь, Хабаров знал это всем нутром инженера, и сидела вся беда. Деталь шла в горн серой, выходила вишнёво-золотой, ныряла в масло — и оттуда выходила уже другой. Размер держался чертёжный, его задал резец в цеху. Менялось то, чего резцом не достать: сталь твердела, её вело, она гуляла. Две детали из одной плавки, точёные под один размер, после закалки расходились на сотые доли в разные стороны, и эти сотые его мера ловила в брак.

У ближнего горна стоял Никифор.

Старый лекальщик-доводчик, которого Хабаров видел не раз и от которого не слышал ни единого слова, стоял, заложив руки за спину, и смотрел в зев печи. Деталь в клещах подмастерья наливалась цветом. Никифор смотрел на цвет. Не на пирометр — пирометра тут и не было, — а на самый цвет каления, на ту ноту красного, которую полвека учился различать глазом, и в нужный миг, не оборачиваясь, обронил:

— Пора.

Подмастерье выхватил деталь, сунул в масло. Зашипело, плеснуло вонью.

У соседнего горна калил молодой, из недавно согнанных, — губы закушены, лоб мокро блестел в красном свете. Он тоже ждал цвета и тоже не сводил глаз с зева, но взял рано: деталь вышла из масла светлее, чем след, и подмастерье без слова отложил её в особый лоток, к сомнительным, какие потом перекаливать. У третьего горна, дальше, наоборот передержали — потянуло гарью, металл ушёл цветом за вишнёвый, в белый жар, и эту бросили в брак сразу, не пробуя, потому что пережжённую сталь уже не вернёшь. Три горна в ряд. Три глаза. Три разные ноты огня на одну и ту же чертёжную меру. И завтра у этих же горнов встанут другие люди, и плавка придёт другая, и масло к ночи остынет, и каждая деталь выйдет своей, чуть-чуть не такой, как соседняя.

У ближнего горна Никифор качнул подбородком — едва. Подмастерье, уже занёсший клещи к маслу, замер и вернул деталь в жар: рано. Старик не обронил ни слова. Он и саму эту ноту красного не объяснил бы — взял бы за руку, поставил к горну да велел смотреть с ним рядом лет пять. Полвека стояли между ним и молодым, что калил у соседнего огня. Полвека за неделю не передашь.