Бумага шла из окружного артиллерийского управления. Вельяминову и Брюханову не требовалось в ней называться: основание было правдивым — приёмщик нужен на фронте. Всё в ней было верно, кроме вывода. Внизу стояли число и «к исполнению немедленно». Не срок, не угроза, не слух. Подписано.
Оспорить её он мог только через генерала с Литейного, которому уже писал. Письмо молчало. Ответ, если и придёт, придёт нескоро; а росчерк округа уже лежал на стойке. Хабаров напишет снова, теперь с дороги, полевой почтой. Но эшелон уйдёт раньше всякого ответа.
Ввечеру на разъезде за корпусами грузили состав. На запад, к фронту, шло заводское: винтовки в ящиках, части к «максимам» и лента — его лента, партиями, в заколоченных коробах с чёрным трафаретом. Он стоял у платформы с предписанием во внутреннем кармане шинели, у сердца, где прежний хозяин этого тела носил когда-то своё, и смотрел, как короба таскают в вагон.
Один короб стоял ещё открытый. Хабаров вынул конец ленты, пропустил сквозь ладонь — гнездо за гнездом, как под колесом на опушке. Палец нигде не притормаживал. Он уложил конец обратно. Короб заколотили и подняли следом.
Эшелон уходил в ночь, на запад, туда, откуда писал Сошников. Лента, которую он выправил, шла впереди него на войну, откуда его вынесло контуженым. К утру по тем же рельсам повезут и его.
Глава 23 «Поздно»
Германец бил по площадям — лениво, вразброс, будто отмечал ход времени. Хабаров не желая считал промежутки. Между разрывами ложилось то сорок секунд, то минута с лишним, и в этот зазор ход сообщения выпускал людей по одному, перебежкой, пригибаясь под мёрзлым бруствером. Его провели тем же зазором. Снег в траншее был убит до жёлтого льда, стенки оплыли в оттепель и подмёрзли снова, коростой; пахло дымом, карболкой и слежавшимся человеческим теплом — запахом позиции, что стоит тут не первую неделю.
Семьсот вёрст его везли следом за лентой. В штабе армии его не знали. Предписание прочли, сверили чин и выдали временное направление — до окончательного назначения пройти по нескольким пулемётным гнёздам одной из дивизий, где как раз получали новую тульскую партию, поглядеть, как ложится лента, собрать отказы. Ни команды ему, ни спроса с него: дали связного и дорогу вперёд, к своему же товару.
Оттуда повезли дальше, вперёд. Он сошёл на разъезде без имени, в снег, в тот же ровный гул, от которого его когда-то вынесло контуженым под Львовом. Гул был прежний, будто и не смолкал всё это время, — ждал. Привезла его обратно та бумага у сердца.
Его вёл связной пулемётной команды, молчаливый, в задубелой шинели, знавший ходы, как тропу к своему двору. С утра шли по гнёздам, от одного к другому: Хабаров глядел ленту, спрашивал, связной вёл дальше. Одного унтера он искал по имени. Часть, где тот служил, он знал с осени — по обратному адресу полевой почты, куда слал ответ на письмо. Шли ходом сообщения — в рост, где можно, пригнувшись, где бруствер оседал. Мимо тянулись ниши, землянки под накатом, спящие вповалку, остывшая кухня, двое санитаров с кем-то на носилках. На подпоручика никто не глядел дважды. Столичная шинель, ещё хранившая заводскую пыль, тут не значила ничего; тут мерили короче — стрелок или обуза, жив или нет.