* * *

На заводском стрельбище «максим» стоял на станке, кожух налит водой, лента заправлена — одна из тех, что прошли влажную выдержку: холст проклеен, поперечины в размер, шаг ровный по всей длине. За рукоятки сел приёмщик, пожилой пулемётчик из отставных унтеров. Он завёл конец не спеша, огладил ленту, прощупал первые гнёзда пальцем.

— На службе у меня такая лента задержку за задержкой давала, ваше благородие, — сказал он, не оборачиваясь. — Сопреет, гнездо поедет — патрон сядет косо, и стой под огнём, выбивай перекос. Пока выбьешь — тебя и накрыли. — Он приладил приёмник, тронул рукоятку. — Она у меня справная. А лента подводит.

Она. Хабаров услышал в этом слове то же, что тогда на опушке. У пулемётчика машина была живой, как у Сошникова.

Мишеней он не смотрел. Он смотрел, как лента идёт в приёмник справа, гнездо за гнездом, как замок выхватывает из гнезда патрон и уводит его вниз, к стволу. Пулемётчик дал первую очередь, короткую, пристрелочную. Лента пошла.

— Считай вслух, — велел он.

— Полста… сотня… — Приёмщик давал короткие очереди и вёл счёт между ними. Лента шла ровно, не тянула, не садилась.

На сотом гнезде — там, где под гребнем захлебнулась у Сошникова, — Хабаров поймал себя, что не дышит. Сотое прошло приёмник ровно, замок взял патрон без перекоса. Прошло полтораста. Две сотни. Две с половиной. Лента вышла вся, до последнего гнезда, и «максим» смолк оттого лишь, что кончились патроны.

Пар шёл с кожуха. Приёмщик снял руки с рукояток, оглядел пустую ленту от конца до конца, будто искал подвох.

— Ни одной, — сказал он и сам будто не поверил. — Ни одной задержки, ваше благородие. Чисто вся прошла. Я на такой сроду чистой не стрелял.

Одна чистая лента ещё ничего не значила. Могла машина взять ладно, мог патрон лечь удачно, — случай он в расчёт не пускал. Он велел заправить вторую из пары, что ночевала между мокрыми рогожами, потом две сухие из той же партии. Приёмщик стрелял, Хабаров считал гнёзда глазом; последнюю взяли из короба наугад, со дна. Все четыре вышли до конца без задержки. Одна могла оказаться случаем; четыре подряд, две после влажной выдержки, давали основание принять эту партию.

Двести пятьдесят гнёзд — и ни одного поведённого. Под Львовом он мог только найти брак в готовой ленте. Теперь мог не пропустить его в партию. Он постоял у смолкшей машины дольше, чем было нужно. Завод за эти месяцы отучил его радоваться первой удаче и верить числу, пока оно не повторилось. Теперь основание для заключения было.

Он не окликнул никого, не послал за начальством с докладом. Стоял у пулемёта и держал в руках отстрелянную ленту, лёгкую, пустую, пахнущую порохом и разогретой латунью. Под тем же небом Сошников чистил свою голубушку и не знал ещё, что лента к ней идёт иная. Скоро узнает.