Он пошёл к коляске, сухой и прямой, унося с собой и приговор, и отсрочку, которых было поровну.
Вельяминов остался у стола. Долго молчал, глядя на десять собранных вразброс винтовок — на то, чего тридцать лет говорил, что нынче, под наряд, на войсковой стали уже не удержать, и что сейчас лежало перед ним, собранное руками туляка, которого он знал сорок лет. Потом поднял на Хабарова блёклые глаза, и не было в них ни гнева, ни вчерашней угрозы — было что-то холоднее и того и другого, незнакомое самому полковнику и оттого опасное.
— Семь дней просили. — Голос полковника был ровен, как всегда. — Я думал, повеситесь. А вы петлю на стол выложили да генералу показали. — Он тронул пальцем крайний затвор, выровнял его параллельно краю стола, привычно, бессознательно. — Ловкий вы человек, подпоручик. Я вас недооценил. Это, — он чуть усмехнулся, одними бледными губами, без веселья, — впредь не повторится.
Он повернулся и пошёл к воротам, прямой, безупречный, наводя на ходу порядок в том, что нынче вышло из порядка.
Хабаров остался у стола, на холодном ветру за валом, и складная победа лежала перед ним десятью затворами, что входили любой в любой. Лукич рядом сворачивал ветошь, пряча инструмент, и щурился ему вслед, в спину уходящего полковника.
— Поклониться-то он не поклонился, — заметил старик.
— Не поклонился, — согласился Хабаров.
— И генерал твой думать уехал.
— Уехал думать.
Лукич сунул надфиль за пояс, поглядел на разложенные винтовки, на пороховой дым, ещё висевший над рубежом.
— А затвор-то любой к любому лёг, — сказал он. — Это, вашбродие, со стола уже не убрать. Хоть полковник, хоть кто. Видали — значит, было.
Он закинул ветошь на плечо и пошёл к цеху. Хабаров постоял ещё, собрал отцовские часы со стола — секундная стрелка всё бежала свой круг, ровно, не зная, что отмерила нынче не десять секунд, а первый его выигранный на этом заводе срок, — и подумал, считая уже наперёд, что неделя ему дана была одна, а до ревизорского «думать буду» дней теперь не семь, и считать их он будет сам.
Глава 6 «Победа с подвохом»
Считать пришлось одиннадцать дней.
Он считал их, как считал в последнее время всё, — про себя, ровно, не давая счёту сбиться в надежду. Генерал увёз «думать буду в управлении», и из этих трёх слов могло выйти что угодно: предписание, выговор, глухое молчание, перевод в дальний гарнизон считать ржавые шомпола по описи. К девятому дню Хабаров склонялся к шомполам. На одиннадцатый его позвали в заводоуправление, и по тому, как посыльный отвёл глаза, он понял только одно — решилось.