Глава 11 «Ближний бой»
Седьмая графа простояла пустой пять дней, а на шестой Хабаров вписал в неё первое число и понял, что число лжёт.
Плавка пришла под зыковским клеймом — то же тавро на наружной полосе лота и в весовой книге, тот же отломленный пробный конец, что у шести прежних. Только шла она к заводу шесть дней: одну подводу держали у весов, другую прислали ночью, третью сняли с очереди ради валового наряда. Ждать полного лота наряд не позволял. Хабаров принимал каждую подводу в ту же отдельную книгу и пускал заготовки в механическую обработку по мере прихода; к концу шестого дня набрал сотню обработанных коробок и свёл её в особый задел. К печи задел подошёл тремя частями, между валовыми садками. Хабаров отдал его Никифору и велел вести закалку и отпуск по часам, проверять после каждой садки. Сёмка держал отцовские часы и считал вслух от вишнёвого. Голос шёл ровно. А годные не сошлись.
Не сошлись грубо. Не на волос и не на полволоса, как гуляла обычная разница, — на полстолбца. Там, где шесть плавок держали восемь десятков из ста, седьмая дала пятьдесят с небольшим, и брак лёг вразброс по всей доске. Одна садка вышла тесной, другая широкой; в третьей коробки разошлись между собою, хотя сталь была из одной плавки.
Хабаров пробовал коробки своей рукой, по второму разу, обеими сторонами калибра-пробки. Куда не входила проходная — гнездо было тесно; куда входила непроходная — широко; годной оставалась лишь коробка между этими пределами. Под пальцами выходило то же. Одно гнездо сидело плотно, как у прежних зыковских, соседнее гуляло, как у самого валового вороха, и между ними не было ни порядка, ни причины.
— Сёмка верно считал, — сказал он, больше себе.
— Верно, ваше благородие, — отозвался Сёмка, глядя на часы. Голос у него звучал уже не так уверенно, как накануне у доски. — Я от вишнёвого, как велено. Часы не врут.
Часы не врали. Врал порядок.
Никифор подошёл от заслонки, взял с доски два обломка — от разных коробок одной партии, — повертел их в чёрных пальцах и поднёс к лампе изломами. Потом поочерёдно чиркнул оба о наждак, поглядел на искру, прищурясь, как глядел всю жизнь, и положил рядом.
— Сталь одна, барин, — сказал он тихо. — Искра та же. А огонь разный. Эту передержали — зерно распустилось. Эта не дошла. Счёт мальчонка держал верно, только коробки за те же секунды взялись не одним жаром.
Хабаров взял оба обломка. Искра и вправду легла одинаково; излом — нет. На одном плотный, серый, шелковистый, на другом крупная рыхлая крупка. Зыковская сталь дошла чистой. Сбилась закалка.