* * *

Спать он не лёг. За полночь, когда дом угомонился и свет у Аграфены погас, он накинул шинель и вышел снова — назад через мост, на завод. Тянуло не в постель, тянуло к доске.

Сторож инструментальной пустил его, поворчав. В мастерской было темно и холодно, пахло остывшим металлом и маслом; он зажёг одну лампу.

На его рабочем столе лежала начатая днём заявка на седьмую плавку — по форме, через канцелярию, как полагалось. Он перечитал начатое, обмакнул перо, хотел дописать, как писал прежде: потребную сталь, потребный режим, всё генералу, всё в один заводской стол, откуда бумага возвращалась с подписью или без.

И поймал перо на весу.

Прежде он писал в стену. Бумага уходила в генеральскую канцелярию и упиралась там либо в подпись, либо в «печи мои, помощник мой при них», и дальше стола не шла, и за тем столом не сидело никого, кому его восемь десятков значили бы больше заводского порядка. Он считал для себя.

Он отложил перо, встал и подошёл к доске молчуна.

Шесть столбцов стояли на ней карандашом, шесть плавок, и последний уже был сведён до итога. Хабаров взял карандаш, постоял, потом отчертил с краю новую графу — седьмую, пустую, ту самую, на которую днём подал заявку, — разметил, как размечал молчун, и сверху надписал число плавки и день.

Графа стояла пустая, ждала. Прежде он сторожил эту доску один и чертил на ней для себя: доска заводская, карандаш заводской, и дальше стены инструментальной не светила никому. А нынче он знал, что у графы есть продолжение, которого ему отсюда не видно. Где-то поверх Вельяминова, поверх генерала, поверх всего тульского спора сидел человек, что вёл такую же доску по всей России — той же гуляющей стали, тем же барышам, тем же двадцати восьми из ста по всем казённым заводам, — и завтрашняя восьмидесятая принятая коробка ляжет не только в его карандаш, но и в чужой большой счёт, о котором он до сегодняшнего вечера не знал. Столбик, который он чертил, оказался не последним в строке.

Он вернулся к столу. Заявку дописал ровным почерком, до конца, а под цифрами потребной стали приложил, помедлив, копию отстрельного листа — восемь десятков против двадцати восьми, отстрел при свидетелях, число к числу. Прежде он такого не прикладывал: генералу и так всё было видно, заводскому столу это было лишнее. Нынче приложил. Бумага шла по форме в канцелярию, как и всякая. Но он уже писал её так, чтоб её не стыдно было прочесть тому, кто читает дальше заводского стола.

Перо легло, чернила сохли. Он погасил лампу. Тула за рекой спала, а завод вокруг него не спал — гнал в ночную смену свою тысячу, а контрольная сотня по строгой мере по-прежнему давала около трети. Но восемьдесят из ста он теперь считал не один, и считать их вдвоём оказалось совсем не то, что одному.