— Запомню.
— Запомните. — Загряжский поднялся, давая понять, что разговор окончен, но у двери задержал руку. — И ещё. Кузьма Саввич ваш не дремлет. Раз сталь пошла отдельным лотом, без его наценки, он своё возьмёт иначе — не у вас, так через тех, кто над вами. Тихо берите своё и вы, по бумаге, чтоб всё было по форме и не подкопаться. Шумом тут по-прежнему не возьмёшь, я вам это в июле говорил и нынче повторю.
* * *
От номеров Хабаров шёл пешком, через тот же мост, и сентябрьская ночь стояла над рекой холодная, без июльской духоты. Вода внизу шла чёрная и быстрая, и с неё тянуло сыростью, той самой, в какой глохли залпы на отстреле.
Дома, у Аграфены Лошкарёвой, его ждал свет в окне и ужин под полотенцем. Хозяйка не спала — сидела у стола с прикрученной до жёлтой искры лампой, и в руках у неё был сложенный вчетверо листок, который она то разворачивала, то складывала снова.
— От Митрофана, — сказала она, не дожидаясь вопроса, и фартук на коленях скомкала. — С Пасхи молчал, а нынче вот. Жив. Пишет, винтовку дали наконец, а то, говорит, на двоих одна ходила, ждали, покуда у соседа отымут. Радуется, дурень.
Хабаров сел напротив, придвинул тарелку, есть не стал.
«На двоих одна ходила» — эту арифметику он знал наизусть, носил её с той июльской субботы на серой четвертушке от Сошникова: на третьего человека ружья не достаёт, стоят безоружные, ждут, покуда какого убьёт. И вот одному из таких третьих ружьё дошло, и тот радуется. Его малый поток за месяц дал чуть больше четырёх сотен коробок для годных винтовок — на фоне заводских тысяч. Дошла ли до Митрофана хоть одна из них, Хабаров не знал.
— Хорошо, что жив, — сказал он. — И что винтовку дали — хорошо.
— Хорошо-то хорошо. — Аграфена убрала листок за образа, бережно, как кладут то, что боятся сглазить. — А я всё думаю: одному дали, другому не дали. Кому-то ведь та, что Митрофану не досталась бы, досталась. Ты ешь, барин. Который вечер не евши ходишь, всё со своим железом. Так и себя изведёшь. Где я потом другого возьму?
Он усмехнулся и принялся за ужин, чтоб не обидеть. Железо ждать не умело — это он знал лучше неё. Но сказать ей, что весь его малый поток за месяц дал лишь несколько сотен винтовок вроде Митрофановой, было нельзя: она бы не поняла, отчего барин невесел с того, что её сыну дали ружьё.
Серую четвертушку от Сошникова он всё носил в кармане, не перекладывая, и нынешнее Митрофаново письмо легло в уме рядом с нею. Два листа с одного фронта, чужими друг другу руками, а сказано в обоих одно: на третьего человека ружья не достаёт, стоят, ждут, покуда какого убьёт. Шесть проведённых плавок этого пока не меняли.