* * *
Назад ехали порознь: Фёдоров оставался в столице по своим комитетским делам, проводил до вокзала, пожал руку коротко и крепко.
— Не оглядывайтесь на его холод, — сказал он на прощанье. — Он и себя не щадит.
Поезд тронулся к ночи и пошёл на юг, оставляя за спиной выстуженную воду и серый камень управления.
Хабаров достал предписание, развернул на колене. Перечитывать не было нужды — знал каждое слово; просто держал. Бумага была лёгкая, а тянула вниз, как тянет полный карман.
Уезжал он из Тулы затравленным приёмщиком под подпиской: начёт на шее, дознание за плечом, провожать некому. Возвращался — с предписанием на одну контрольную партию.
Он считал, как считалось. По предписанию он мог потребовать для контрольной тульской партии тот печной режим, который забрали под вал. Третью печь Свешников снял ещё в осень, погасил на наряд, и она стояла мёртвая, как стоял весь его прежний счёт. Теперь у него была бумага вернуть её в работу.
Глава 17 «Третья печь»
В Тулу поезд пришёл затемно.
Хабаров сошёл на перрон, переждал, пока народ схлынет к воротам, и пошёл к заводу короткой дорогой — вдоль путей, мимо спящего города. За рекой темнел округ, снег под сапогами оседал глухо и без скрипа. Пар изо рта висел белым облаком и не рассеивался.
Можно было выспаться. Можно было поутру явиться к округу, отписаться по форме о поездке, как порядок велит. Бумага на груди этого порядка не отменяла и сама по себе не давала ни огня, ни людей. Но первый ход он делал сам: шёл сперва увидеть печь, которую предстояло требовать.
К закалочной он вышел в серый рассветный час, когда смена ещё не развелась по местам и в пролёте было пусто и звонко. Третья печь стояла у дальней стены — там же, где он оставил её мёртвой. Устье выгребено, поддувало холодное, и тянуло от него тем нежилым холодом остылого железа, какого ни с чем не спутаешь. С осени без работы.
Он подошёл, тронул ладонью кирпич устья. Кирпич выстудило до нутра — так стынет дом, из которого вынесли людей. Тогда он стоял тут так же и не мог ничего: считать умел, калить было нечем. Нынче в кармане лежала бумага, которой можно было потребовать контрольную топку.
Никифор сидел на корточках у соседнего, валового горна, грёб совком и узнал его спиной, не оборачиваясь.
— Воротился, барин. — Старик разогнулся, отёр ладонь о фартук, и в бороде что-то дрогнуло, близкое к улыбке. — А мы тут без тебя считали да помалкивали. Счёт идёт, не сбился. Сёмка держит.
— Держит?
— Куда денется. Часов твоих нет, так он по моему «пора» ведёт, на слух. Врёт меньше, чем иные по часам. — Никифор глянул на мёртвую третью, потом на Хабарова, и глаз у него был умный, всё наперёд знающий. — Ты не за тем ли воротился, чтоб её топить? По лицу вижу, за тем.