Хабаров достал бумагу, развернул и подал.

Свешников взял не сразу. Читал долго, дважды, держа лист на отлёте. Хабаров видел, как он дошёл до печати, до подписи под нею, и как на слове, которого со стороны было не разобрать, у него на скуле двинулась мышца.

— Из Главного, — сказал он наконец. Не вопрос. — Заводом проведено. И печать. — Он вернул лист ровным движением, не швырнул. — Бумага сильная. Сильнее моей, что вал держит. Этого у вас прежде не было.

— Не было.

— Стало быть, по этой резолюции я кочегаров с вала сниму, уголь поверну сюда и пущу третью под контрольную садку, по вашим часам. Потому что начальник завода приказал, а за ним здесь печать ГАУ. У меня наряд, у вас контрольная партия. — Он произнёс это без горечи, тяжело и ясно — как несомненное. — Так?

— Так, Аркадий Львович.

— Тогда слушайте, что вы делаете, подпоручик, чтоб после не было меж нами тумана. — Свешников шагнул к мёртвому устью, тронул холодный кирпич ладонью, как трогают своё. — Сниму я вам уголь с вала — вал просядет. Не на бумаге, на штуках. Ноябрьский наряд требует от завода тысячу готовых винтовок; к сроку он станет неполным. И спросят за недодачу не вас с вашей печатью. Спросят с начальника завода, а он с меня. Генерал из округа не печать вашу читает, а ведомость: сколько сдано. Недодал — отвечай. Вы свои восемь десятков из ста положите красиво, а сотни готовых винтовок недостанете по наряду. Вот ваша цена. И платить её мне.

— Октябрьская ведомость у меня, Аркадий Львович: из тысячи обработанных коробок триста не прошли окончательный калибр. — Хабаров не повысил голоса. — Вал в строке был, а в сборку дошло семьсот. Если нынче недодадим сотню готовых винтовок, но перестанем терять по триста коробок на тысячу, эту цену я тоже считал.

— Считали. — Свешников смотрел на мёртвое устье так, будто прикидывал, сколько в нём остыло. Обиды в нём не было, одна усталость. — Вам, может, и видно дальше, подпоручик. А с меня спрашивают раньше. Спешка валит выход, верно. Только спешку в ведомость не впишешь, а недодачу впишут в тот же день, и подпишет её начальник завода, не фронт. Я этому заводу пятнадцать лет считаю, и всякий раз выходит одно: к сроку — вал, а в меру — после войны. Вам война дала бумагу. Мне она дала наряд.

Хабаров слушал и считал. Свешников был прав. Осенью эту тысячу стерегли от Хабарова; теперь он сам снимал с неё людей и уголь.

— И ещё одно. — Свешников выпрямился, оправил сюртук. — Раз печать ваша велит снять с вала — снимете вы. Не я. Под чужую печать я свою подпись не дам. Пусть в журнале станет вашей рукой: третью печь пустить под малую садку, кочегаров с валовой снять числом таким-то, по требованию приёмщика Хабарова, такого-то числа. Напишете под свою мету, что сняли вы. Чтоб, когда наверху станут искать, отчего тульский вал в ноябре просел, нашли сразу, чьё перо. Ваше. — Он впервые за весь разговор посмотрел Хабарову прямо в глаза. — Бумага сильная защищает, подпоручик. И метит. С печатью вас видно дальше, чем без неё.