Хабаров прошёл мимо к платформе, к углю. Перевесил оставшиеся меры, нашёл на третьей недовес в полпуда, велел брюхановскому приёмщику исправить и дождался, пока исправят. Руки делали своё, ровно, и счёт по углю сходился.
А та половина, что счёта по углю не вела, складывала иное. В плоском портфеле под облучком лежала, надо думать, бумага по всей форме. Не жалоба и не донос — те к ночному поезду в кожаном портфеле не ездят. Недостача по валу, начёт, дело о мете — три старые строки свели под один заголовок. Этого было достаточно, чтобы просить перевода подпоручика Хабарова от тульской приёмки. Имени Брюханова под тем представлением не стояло. Кузьма Саввич и пера не обмакивал.
Повозка тронулась, выехала в воротную тьму; фонарь качнулся и пошёл, ныряя на мёрзлых колеях, к реке, к станции. Хабаров стоял у остывших весов, пока огонь не пропал за поворотом. На груди, у самого тела, грело фёдоровское письмо — его счёт, ушедший к своим за сотни вёрст и там оставшийся жить. А по тёмной колее к ночному поезду катилась и другая бумага — та, что он подписал одним своим словом.
Глава 19 «Стекло»
За ночь лёг первый прочный снег, и двор, что ещё на той неделе чернел мёрзлой грязью, к утру выбелило ровно, без проталин. Хабаров шёл к своей конторе по нетронутому, и под сапогами поскрипывало по-зимнему сухо. Декабрь встал разом, как встаёт он в средней полосе: вчера предзимье, сегодня зима, и больше ничего не будет до апреля.
Пакет из Главного артиллерийского управления лежал на столе поверх сводки. Конверт казённый, сургуч цел, и рассыльный, подавший его, держался иначе, чем с обычной казёнщиной, — постоял, не уходя, будто знал цену бумаги.
Хабаров сломал сургуч. Предписание было короткое и шло по той же линии, что ноябрьская проверка, — по линии, на верху которой сидел в Петрограде генерал-лейтенант Маниковский. В Тулу передавали забракованные артиллерийские панорамы с исправной механикой и образцы стекла. Хабарову поручалось осмотреть поступившую партию, организовать сортировку оптического брака, представить заключение и первую сотню восстановленных панорам. Не всё прицельное дело — один конкретный узел, по которому на фронте уже слепли батареи. Найти, где рвётся. Доложить.
Он перечитал и поймал себя на том, что дышит ровнее, чем минуту назад. На Литейном вспомнили его счёт. Не чин, не новая должность — ещё одна трудная работа, на которой останутся числа. За именем генерал-лейтенанта, что подписал предписание, стояла его, Маниковского, давняя война за казённое против барыша. Но это после. Сейчас на стол ему положили узел, какого до него в Туле не разбирал никто.