Хабаров молчал. Брюханов знал не только сумму начёта, но и что окружной протокол подняли на прошлой неделе, — прежде чем тот лёг на стол самому Хабарову. Сор из канцелярии тёк в эту тёплую контору так же ровно, как уголь на весы. Окружная канцелярия для Кузьмы Саввича стояла настежь.

— К чему вы это, Кузьма Саввич.

— А к тому, что распутать всё это — пустяк. Для своего человека пустяк. — Брюханов развёл медовыми руками. — Рука у меня есть, голубчик. И начёт твой растопить можно, чтоб сполз он с сукна у округа и не было его. И дознание отвести — шепнуть кому надо, оно само и заглохнет, мало ли их глохнет. И вал — да кто ж тебя за вал спросит, коли я слово дам, что недодачи не было, на декабрь, мол, переписали. Одно твоё слово, Сергей Петрович, — и завтра сукно чисто. Дышишь вольно.

Хабаров глядел на мёд в сотах, на золотую цепь, на сытый жар изразца. Одним словом Брюханов мог снять с него всё, что лежало под пресс-папье у округа. Хабаров видел это ясно, как размер в вилке.

Тем же словом перестали бы таскать в округ Свешникова за просевшую сотню. Своим да или нет Хабаров решал не за одного себя.

— А слово какое, Кузьма Саввич.

Брюханов потеплел ещё — будто только и ждал вопроса.

— Да малое слово, голубчик. Чтоб мы с тобой рука об руку. У тебя теперь печать, тебя к контрольным партиям посылают. А я вожу. Двадцать лет вожу — сталь, уголь, жесть, всё через мой двор. Так ты мерь, считай, охватывай на здоровье, а ставить дай мне. Казна платит, я ставлю, ты удостоверяешь. И друг дружке не мешаем: я в твой счёт не лезу, ты в мой подвоз. Где я вожу — там твоя мера моё благословляет, а не грызёт. По-свойски, по-божески. Для победы же, для отечества, Сергей Петрович! — последнее он сказал громко, с чувством, прижав ладонь к груди.

— А поток чей, Кузьма Саввич? — Где вы возите, там держите очередь, весы, подводы, уголь и бумагу. Стало быть, мне мерить лучшую сталь тогда, когда вы её довезёте и дадите ей огонь.

— Лучшая и будет, голубчик, добрая, уральская, путём. — Брюханов и не дрогнул, обрадовался даже. — Металл я не трону. Ты мерь строго, на то ты и приёмщик: сойдётся по мере — клейми, нет — заворачивай. А ход дай мне: подвода вовремя, вес честный, уголь под рукой, бумага без задержки. Прошу самой малости: чтоб возил и ставил я, свой, тутошний, кого двадцать лет знают. Только и всего.

Почти без вранья. Металл Брюханову незачем было менять: достаточно придержать лот у весов, снять с него подводы или уголь, запутать очередь и бумагу, а после продать своё же спасение. Приёмщик увидит только то, что добралось до контроля. Проверки по линии Маниковского затем и заводили: чтобы именованная партия шла одним прослеживаемым путём, а не жила милостью человека, державшего подвоз. Под брюхановской рукой новая проверка стала бы новой кормушкой.