Завтра он попросит показать ему инструментальную.
Глава 3 «Лекало»
Инструментальную он отыскал по свету.
В ствольной свет был жёлтый, рабочий, с пляшущей в нём пылью; здесь, под северными окнами, он лежал ровно и холодно, как на снегу, — такой нарочно держат там, где глаз должен ловить разницу в волос. Гул приводов сюда доходил уже сквозь стену, приглушённый и ровный где-то под полом. Зато ближе, чем гул, стояли свои звуки: тонкий визг доводочного круга, шорох наждачной шкурки по железу, редкое шипенье, когда калёную вещь роняли в бак с водой и она отдавала воде свой жар. Пахло керосином и тем кислым железным духом, какой бывает только там, где сталь точат начисто.
Хабаров остановился в дверях и не сразу шагнул внутрь. Тут делали меру. Если на заводе и был угол, где её умели делать, то этот.
Народу было немного. Старик у поверочной плиты доводил притиром какую-то скобу, гоняя её по чугуну восьмёркой, и не поднял головы. Двое помоложе сидели у тисков. А посреди, заложив большие пальцы за пояс, стоял жилистый седоусый человек лет под шестьдесят и смотрел на вошедшего так, будто давно его ждал и заранее знал, что ничего хорошего тот не принёс.
— Степан Лукич? — спросил Хабаров.
— Ну, Лукич. — Усы шевельнулись. — А вы, стало, тот самый приёмщик, что вторые сутки по цехам ходит и в детали носом тычется. Слыхали. — Он прищурился, и от глаз разбежались белые, не тронутые загаром лучики — след всегдашнего этого прищура на свет. — Чего у нас тут забыли, вашбродие? Приёмка — она на готовом клеймит. А у нас тут готового нету. У нас тут само мерило родится.
В голосе была не наигранная гордость. И тем сразу облегчила Хабарову половину дела: человек, который гордится своим ремеслом, уже наполовину союзник, надо только не задеть гордость с разгону.
— За мерилом и пришёл.
Он достал из кармана трёхлинейный затвор — взял утром в сборочной, под расписку, один из тех, что вернули с примерки. Положил на плиту. Рядом, из другого кармана, лёг обрезок ствольной коробки, бракованный, с готовым гнездом под боевую личинку. Две железки на холодном чугуне, под ровным окном.
— Этот затвор, — Хабаров накрыл железку ладонью, — в эту коробку сел. А в соседнюю не сел бы. Так?
Лукич не торопился отвечать. Взял затвор, повертел, тронул ногтем большого пальца кромку гнезда — коротко, по-птичьи, проверяя заусенец на ощупь, как иные пробуют лезвие. Положил.
— Так. — Лукич качнул головой. — И что? Так от веку. Подгонят — сядет. На то и мастер.
— А мне надо, чтоб садился любой в любую. Без подгонки.
Старик у плиты перестал гонять притир. Один из парней у тисков обернулся. Лукич помолчал, пожевал ус.