Хабаров взял со стойки первую винтовку.

Тело само знало вес и хватку — приклад в плечо, ладонь на цевьё, взгляд по стволу на свет. Холодная половина считала иначе. Он отвёл затвор — мягко. Дослал — мягко. Слишком мягко на его руку: посадка свободная, зазор больше, чем надо, ход хороший как раз оттого, что подогнано с люфтом. Подогнано к этой коробке, к этому стволу. Он отставил винтовку, взял со стойки вторую и — без спроса, просто чтоб увидеть то, что уже знал, — вынул из первой затвор и попробовал вставить во вторую.

Затвор вошёл — и встал. Рукоять не дожать: упоры легли раньше срока, зазор по казённику ушёл. Силой — можно. Только это была уже не та винтовка, что приняли по сборке.

Чиновник смотрел на него с тихим ужасом, как смотрят на человека, который зачем-то ломает то, что и так работает.

— Ваше благородие, да зачем же… они ж не путаются, у каждой свой, помечено… — Он показал: на затворе и на ствольной коробке вручную, клеймом, были набиты одни и те же номера. — Вот, видите, по номерам собираем, не спутаешь.

— А в поле кто по номерам соберёт, — сказал Хабаров. Не чиновнику. Себе.

Чиновник не ответил сразу. Взял со стола следующую винтовку, повёл стволом к свету, глянул в канал и потянулся за клеймом — руки знали своё и в чужой спор не лезли. Принял, оттиснул казённый знак, вписал строку в ведомость. На фронте он не был и винтовку в грязь не ронял. Дальше заводских ворот его ведомость не доставала — туда он и не заглядывал.

— Оно, может, и так, ваше благородие, — сказал он мирно. — Да нам с вами велено принять, что сделано, и сделать, что велено. А чтоб иначе делали — это уж не нашего чина забота. Это высоко.

Он поставил винтовку на место. Взял третью, четвёртую. Считал теперь по-заводскому, и единица выходила горькая: из десятка принятых годными доброй половине затвор от соседки не сядет. Случись в поле беда — затвор в грязь, коробку погнуло, — из двух разбитых одной живой не собрать: не сойдутся. А в поле собирают как раз из разбитого, другого там не бывает.

Он клеймил. Брал, глядел, ставил клеймо или отставлял в брак, как велено, — по наружности, по тому, чего требовала ведомость. Иначе было нельзя: спорь он сейчас с порядком, его отстранят к вечеру, и не станет даже того малого права, что дала эта орлёная бумага. Рука ставила клеймо. Холодная половина головы в это время вела свою, отдельную ведомость, которой не было ни на одном столе.

В неё ложилось то, что он успел подсмотреть и подслушать за день. Что план — столько-то тысяч винтовок в месяц, и план недотягивают на добрую треть. Недотягивают не оттого, что мало людей или станков, — оттого, что встала сборка. Собранную винтовку нередко гонят со сборки обратно в цех: затвор не садится, ствол с коробкой не вяжется, спуск капризит — подгоняй снова. Лучшие мастера полдня тратят не на то, чтоб сделать новое, а на то, чтоб поженить уже сделанное. Выработка съедается пригонкой, как съедается жалованье долгами, — вроде и работаешь, а в остатке мало. Завод надрывался честно и выпускал меньше, чем мог, ровно на ту долю, что уходила в подгонку. Эту долю никто не считал отдельной строкой. Её принимали как погоду — что ж поделать, так заведено.