— Хабаров, — сказал Хабаров и подал предписание. — Прибыл в ваше распоряжение, господин полковник.

Вельяминов взял бумагу двумя пальцами, прочёл, не торопясь, всю — и канцелярскую её часть, и подпись, и число, — и вернул, ровно сложив по прежним сгибам.

— С фронта, — произнёс он, и в слове не было ни тепла, ни упрёка, одна констатация. — С Юго-Западного. Знаю, читал. Вас контузило. — Он оглядел Хабарова с головы до сапог— как новую вещь, которой ещё не нашли места. — Михайловское училище. Артиллерист. А прислали к нам, к винтовке. — Лёгкая пауза. — Что ж. У нас всякому делу найдётся приложение, было бы усердие.

— Я смотрел мастерскую, господин полковник.

— Похвально. — Вельяминов чуть повёл папкой в сторону пролёта. — Завод старый, славный. Двести лет державе винтовку даёт. Теперь даёт втрое против мирного времени и будет давать вчетверо — приказано. — Он сказал это с тихой, прочной гордостью, и гордость была не пустая: завод и впрямь рвал жилы. — Народ работящий. Мастера — золото, многие потомственные, отцы и деды тут же стояли. Вам, подпоручик, будет у кого поучиться.

— Я видел, как принимают коробку у фрезерного, — сказал Хабаров. Сказал ровно, коротко, по-уставному, как и положено младшему. — Шаблоном, на свет. Каждый мастер — своим. Это значит, части между собой не сходятся. Одна винтовка — одна сборка. Сломайся в поле затвор — с другой не поставишь.

Он сам услышал, как это легло в гул, — и понял, что сказал не то и не так. Слишком прямо. Слишком сразу. Чужак, час как с поезда, ткнул пальцем в самое больное и сказал об этом вслух начальнику приёмки, который полтора десятка лет тут стоит. Холодная половина головы отметила оплошность спокойно: сорванная резьба, перетянул.

Вельяминов не вспылил. Напротив — стал ещё ровнее.

— Подпоручик, — сказал он мягко, почти отечески, и согнал с рукава несуществующую пылинку. — Вы у нас час. Вы посмотрели один станок. А завод этот собирал винтовки, когда вы под стол пешком ходили, и собирал недурно — наша трёхлинейка по всему свету известна. Пригонка по месту — не порок, это ремесло.

Он шагнул к стойке у простенка, где в гнёздах ждали сдачи готовые винтовки, принятые и заклеймённые, и снял одну — не выбирая, первую с краю, и тем подчеркнул, что любая хороша. Подал.

— Извольте. Так делали при ваших дедах, так делают и теперь.

Хабаров взял. Сделана отлично — это рука доложила раньше глаза. Ложа подогнана к металлу без просвета, дерево тёплое, легло в ладонь как родное. Он отвёл затвор и дослал обратно: пошёл будто по маслу, плотно, без болтанки, и стал на место с тем коротким верным щелчком, какой бывает у вещи, сделанной рукой, что любила своё дело. Ни люфта, ни заусенца.