Он стоял и смотрел, и его не торопили — провожатый отошёл перекинуться словом со знакомым. Хабаров достал из кармана складной измеритель, тот латунный, с тугим шарниром, развёл губки на пустом месте, ни к чему, просто чтобы руке было чем заняться, пока считала голова. Считалось плохо, без числа: он ещё не знал ни допусков завода, ни брака, ни выработки. Но узкое место он уже видел — оно лежало перед ним на верстаке, продутое от стружки, прижатое к свету прищуренным глазом. Не люди тут плохи. Люди тут добры до седьмого пота. Плохо то, что каждый из них мерит своей меркой, а единой, общей на весь завод, тут не держат.

Рабочий поднял голову — почуял взгляд. Молодой, лет двадцати, безусый, с белым билетом, надо думать, в кармане; на скуле сажа, глаза настороженные. Офицера у станка он встретил настороженно: подобрался.

— Принимать пришли, ваше благородие? — спросил он не зло, но и не ласково, и руку с коробкой отвёл чуть в сторону, прикрыл нечаянно, как прикрывают своё. — Так я по шаблону. Как мастер ставил, так и держу.

— По шаблону, — согласился Хабаров. Тронул пальцем стальную пластину на верстаке. Кромка у неё была затёрта добела — ею мерили не одну тысячу раз, и за эти тысячи она сама сточилась на тот самый волос. Шаблон, которым ловили брак, был с браком. — Свой держишь или казённый?

— Свой. — Парень чуть оттаял, увидев, что офицер смотрит на железо, а не на него. — Казённый-то один на пролёт, к нему очередь. А мне коробку к ночи сдать, я и обточил себе по нему, чтоб под рукой. Так вернее — свой, привычный.

Свой, привычный. У каждого станка — свой, обточенный по соседнему, а тот по третьему, и где-то в начале цепочки стоял казённый, один на пролёт, тоже не первой свежести. Хабаров кивнул и промолчал. Сказать парню было нечего: не он завёл этот порядок и не ему было его менять. Он делал что мог, на совесть, к ночи, в три смены, — и каждой своей честной коробкой тихо разводил то, что и так не сходилось.

— Добрая работа, — сказал Хабаров. И отступил, чтоб не мешать.

— Подпоручик. Вы загляделись.

Голос был ровный и гладкий — и оттого слышный сквозь весь гул, как бывает слышен один негромкий звук на фоне ровного шума.

* * *

Полковник Вельяминов был высок и прям, держался так, будто аршин проглотил ещё в корпусе и с тех пор не выпускал. Седые бакенбарды, блёклые водянистые глаза, мундир без единой складки не на месте. Рядом с замасленным пролётом он выглядел так, словно его сюда внесли готовым из другого помещения, чище этого, и поставили, не запачкав подошв. В руках он держал папку с тесёмками.