И — он притворил затвор тихо, чтоб не выдать мысли. Отлично сделана, спору нет. Отлично — как бывает отличным почерк: разборчиво, пока пишет одна рука. Глаз сам скользнул по стойке, где приклад к прикладу ждали такие же, с виду неотличимые от той, что он держал. Чего вид не покажет, рука уже знала: затвор этой не пойдёт в ту, что с краю, а ту, что с краю, не выручить этой. На стойке, под лампой, это пустяк. В грязи, под огнём — пустая рука.

— Хороша, — сказал Хабаров. И не покривил душой.

— То-то. — Вельяминов принял винтовку обратно и поставил в гнездо ровно, прикладом к прикладу с соседками. — А взаимозаменяемость, лекала, калибры — этому меня учить не надо, подпоручик. На том завод и стоит: мосинская выучка, сестрорецкое лекальное хозяйство, чертёж высочайше утверждён, гордимся по праву. Только держать её туго — это калибры точить взамен сточенных, людей учить, плавку выбирать, время класть. А времени нет. Война ждать не станет. Ей винтовка нужна нынче, к сроку, и мы её даём — с пригонкой, как выходит, да даём. Лучше так, чем стать да дожидаться идеальной.

Сказано было гладко, длинно, округло, без единой грубости — и упёрто намертво, как упёрта хорошо затянутая контргайка. И — вот что Хабаров отметил холодной половиной отдельно, важной строкой, — Вельяминов не лгал и не ленился. Он верил. Он искренне берёг то, что считал делом: срок, выработку, поток любой ценой. Он не видел беды в том, что под этот срок общая мера ослабла, потому что беда не пускала кровь у него на глазах. Кровь оно пускало за тысячу вёрст, на опушке, где Сошников отбивал перекос — и поздно.

— Виноват, господин полковник, — сказал Хабаров вслух. — Сужу с дороги.

— То-то, — кивнул Вельяминов, удовлетворённый, и тесёмки на папке шевельнулись под его пальцами. — Пойдёмте, я вас определю к делу. Браковать вы умеете? Клеймо ставить? Большего пока и не спрошу.

* * *

Большего и не спросили.

Малая приёмка третьего отдела помещалась в торце корпуса — отгороженный простенком закут со столами, стойками для готовых винтовок и весами. Сюда свозили партии на сдачу, и тут их клеймили: годная — клеймо, бракованная — назад в цех. Хабарову отвели стол, дали клейма, показали ведомость и поставили рядом старшего приёмщика, рябого чиновника в потёртом вицмундире, который должен был ввести нового в порядок. Порядок чиновник изложил коротко.

— Глядим по наружности, ваше благородие. Ствол чтоб без раковин, без забоин снаружи, канал — на просвет, не кривой. Ложа без трещины. Затвор ходит — сюда-туда, заперло-отперло, мягко идёт — годна. Клеймо — вот. По ведомости столько-то в день надо отбраковать и принять, иначе срыв наряда, а за срыв нам с вами головы. — Он понизил голос. — Шибко не придирайтесь, ваше благородие, по первости. У нас план.