За стеклом тянулись мокрые бурые поля после уборки. На полустанках стояли эшелоны; серые шинели уходили к фронту, и всякий раз за ними ещё долго полз по стеклу чёрный паровозный дым. Сотня винтовок, тысяча — всё уйдёт туда. Хабаров смотрел, пока последний вагон не скрылся за насыпью.
С полигона он не вёз ни приказа, ни обещания. В кармане лежала серая четвертушка Сошникова. С ней можно было потребовать образцовую меру поверх округа. Хабаров вынул бумажку, разгладил на колене и снова сложил по старому сгибу.
Под Тулой состав сбавил ход. Над рекой, в ранних сумерках, гудел завод; знакомые крыши выступали из темноты одна за другой, и где-то за ними продолжали работать три двора. Хабаров поднял саквояж и вышел в нетопленый тамбур. Поезд дёрнулся, лязгнул сцепками и остановился.
Глава 13 «Тиски»
От вокзала он пошёл пешком, хотя на извозчика достало бы. Брать извозчика значило приехать, а он не приезжал — возвращался, и хотел проделать это на своих ногах, медленно, чтобы успеть из дорожного человека снова сделаться здешним.
Светало туго, по-октябрьски. Над рекой, за крышами, ровно работал завод — тот же гул, что провожал его в дорогу; только теперь Хабаров слышал в нём не силу, а счёт: тысяча в сутки, и вся она его и дожидается. За ночь подморозило. Лужи затянуло тонким ледком, и ледок лопался под каблуком с сухим мелким хрустом, будто шёл он по битому сахару. Настоящего мороза ещё не было. Было его обещание.
Город подымался к работе. У лавки на углу уже собрались за хлебом — кучкою, молча, пар над платками; баба впереди считала на ладони медь, и меди не доставало, оттого что с лета поднялось всё: и мука, и соль, и тот же хлеб. Хабаров прошёл мимо, как проходил тут всякое утро, и сам собой, того не желая, перевёл хвост очереди в число — сколько их тут, и сколько таких хвостов по губерниям, и на сколько ртов недостаёт всего, как недостаёт на фронте годных винтовок. Считать он не переставал и на улице. От этого деться было некуда.
За дорогу он сложил, как выбираться. Не наспех — за восемьсот вёрст в нетопленом вагоне, раскладывая помысел по узлам, как раскладывал работу. Мерить было чем. Доказать — нечем: своя мерка под свою руку пригнана, всякий волен назвать её пристрастной. Нужна была не своя. Образцовая мера. Та, что идёт с поверки под рукой Артиллерийского комитета: не его и не округа, казённая, общая, ничья. Приложить к ней сведённый затвор — и спорить станут уже не с приёмщиком Хабаровым, а с казной. Через округ такую не выпросишь — округ держит свою. Но можно поднять вопрос по комитетской и инспекторской линии. «Я о вас уже сказал кому следует», — было сказано на пороге, вполголоса. Стало быть, наверху знали имя, и письмо ляжет не в пустую руку.