Он отложил карандаш и взял со стола патрон — не трёхлинейный, тонкий, остроносый, незнакомый.

— А вот это, подпоручик, моё главное бессилие.

* * *

Патрон лёг Хабарову на ладонь, и был он чужой — тоньше и легче казённого, остроконечный, без закраины.

— Сам считал, — сказал Фёдоров, и впервые в ровном голосе его проступила горечь, какую человек прячет, а она всё равно выходит. — Под автоматику нужен патрон малого калибра, без закраины, чтоб подавался гладко, чтоб отдача не рвала механизм. Я его рассчитал. Шесть с половиной миллиметров. Под мою винтовку — лучше нет. Я бился за него годы. — Он помолчал. — В производство его не пустят. Ни одного завода под новый патрон в эту войну никто не отдаст — старых не хватает, фронт на голодном пайке. Свой патрон в России мне не сделают.

Он сказал это ровно, без надрыва — как решённое, и оттого выходило тяжелее, чем если бы он ударил кулаком по верстаку. Хабаров знал этот тон. Так говорил ему Зыков, на чурбаке у холодной кузни: я мал, барин. Каждый упирался в своё «мал» — мал завод, мал срок, мала вся страна против того, что они затеяли держать в голове.

— И что же тогда? — спросил Хабаров, хотя ответ сложился у него сам, прежде вопроса, и был верен.

— Тогда — чужой. — Фёдоров забрал патрон, повертел в пальцах, как вертел карандаш. — У японца. Калибр почти тот же, шесть с половиной. Их винтовок к нам везут сотнями тысяч, и патрона к ним — миллионы. Этого добра в избытке. Стало быть, гнуть мою винтовку придётся под японский патрон. Он слабее, бьёт короче, под автоматику не так хорош, как мой. Но он — есть. А моего — нет и не будет. — Полковник покривил губы, невесело. — Вот вам, подпоручик, всё дело в одном патроне. Я считал лучшее. А ставить буду — какое привезут. Не оттого, что моё хуже. Оттого, что моего не на чем сделать.

— У меня то же, — сказал Хабаров тихо. — Только мельче. Ровную сталь взять могу. Провести её одним порядком через чужие весы, подводы, уголь и печь — не могу. Гранату свести не могу — её гонят по дворам без меры, сотнями, и тринадцать из тридцати рвутся раньше срока. Вы лучшее сделать не можете — не на чем. А я и годное принять не могу — нечем мерить так, чтоб поверили.

Фёдоров поглядел на него внимательно — будто признал в нём земляка, нежданно встреченного за тридевять земель.

— Стало быть, и вы об ту же стену, — сказал он. — Только с другой стороны.

Хабаров держал на ладони пустоту — патрона уже не было, а тяжесть осталась. Он знал эту тяжесть наизусть. Это было то самое, обо что он бился всю осень, — тот же чужой патрон, только звался он у Хабарова иначе: платформенными весами под навесом, подводами Кузьмы Саввича, жестью, что мнётся под пальцем. Делать лучшее было не из чего, и не ему одному.