— Вы щупаете, как щупает доводчик, — сказал он наконец. — Приёмщик мерит — годна или нет. А вы ищете, отчего не годна.

— Приёмщику нынче только это и осталось, — ответил Хабаров. — Годных мало. Поневоле начнёшь искать отчего.

— Вот мой потолок, подпоручик, — сказал Фёдоров и тронул карандашом образец. — Я могу начертить оружие, какого ни у кого нет. Я могу собрать его — десять штук, двадцать, сто. Доведя руками. А чтоб его делали тысячами, чтоб всякая часть от всякой винтовки — на место, без доводчика, — для этого нужен не чертёж. Для этого нужно, чтоб вся выделка в стране умела держать меру, какой она держать не умеет. Я упираюсь не в свою винтовку. Я упираюсь в завод. В русский завод пятнадцатого года.

Хабаров слушал и узнавал не слова — себя. Это была та же яма, в которую он лез в Туле, только с другого края. Он-то восстанавливал меру на простой трёхлинейке, на исконном, тульском, где взаимозаменяемость когда-то была и война её размыла. А этот хотел положить ту же меру под оружие, какого ещё нет, — и упёрся в ту же мануфактуру, в те же операции, что каждый ведёт по-своему, в тех же кузьм саввичей, что держат подвоз, весы и срок. Двое стояли над одним верстаком, каждый со своей стороны общей беды, — и обоих держала за ноги одна и та же земля.

Была тут ещё одна горькая малость, которую Хабаров додумал про себя. Части фёдоровской винтовки делал Сестрорецкий завод — лучший в России по точной работе, поверочная палата, откуда годами расходились по заводам образцовые меры, откуда вышел когда-то и тульский инструмент. И даже Сестрорецк не держал эти части так, чтобы они вставали одна вместо другой без доводки. Если уж лучший в стране не держит — чего было спрашивать с тульских дворов, с брюхановской жести, с плавок, которые по дороге к печи теряют один порядок. Беда была не тульская и не сестрорецкая — общая.

— У нас на заводе, — сказал Хабаров, — я свёл затвор к коробке: любой принятый затвор запирается с любой принятой коробкой. На простой винтовке. И то держится на честном слове да на моей мете. Сталь она отделяет, а путь через весы, топливо и печь — нет. На той неделе мне один чистый лот разбили по очередям так, что выход упал до половины, а предъявить некому.

Он сказал это и сам удивился, что сказал. Он не жаловался — он мерил. Клал свою беду рядом с его бедой, проверяя, одна ли мера. Выходило — одна.

— Вот видите, — сказал Фёдоров без торжества, скорее устало. — Вы свели — на простой. А я хочу — на сложной. И обоим нам отвечает одно: рано. Завод не готов. Страна не готова.