И ещё одно сказал Фёдоров, под конец, тише, словно про себя, чертя в воздухе короткую линию, — про то, что винтовка эта, если её облегчить да дать магазин побольше, могла бы стать оружием иного рода: не винтовкой, что бьёт по выстрелу, и не пулемётом, что прикован к станку, а чем-то средним, ручным, что солдат носит на плече и поливает очередью с рук. Он сказал это как замысел, как далёкую мысль, к которой только подбирается, и не было у этой мысли ещё ни имени готового, ни железа. А Хабаров слушал, и холодная половина головы тихо доканчивала за него то, чего он вслух не сказал и не скажет: будет имя. Будет и железо. Только не здесь и не теперь, и не его, Хабарова, рукой, и не из этой осени, в которой он погребён под гранатами и недоверием Вельяминова. Он стоял у самого края завтрашнего дня и видел его так ясно, как видел свою тульскую яму. Но самому до этого было не дотянуться. В Туле его ждали гранаты, а новое оружие предстояло создавать позже — возможно, уже другим.

* * *

Назад поезд тащился медленнее, чем туда, — или так только казалось. Теперь Хабаров знал, что оставляет позади, и от этого дорога до Тулы тянулась дольше.

Фёдоров на прощание не просто пожал ему руку — задержал в своей и поглядел прямо. «Вы своё дело знаете, подпоручик. Жаль, что порознь и не ко времени». Помочь по-крупному он не мог — своя винтовка вязла, свой патрон душили, и того, что держало их обоих, вдвоём было не одолеть. Но одно, малое, что было в его руке, он Хабарову отдал — уже на пороге, вполголоса:

— Мерить вам есть чем. Доказать нечем. Мерите своим, заводским, — а своё на заводе любой оспорит: твоя, мол, мерка, под твою руку и пригнана. Тут нужна не ваша. Образцовая — та, что идёт с поверки под рукой Артиллерийского комитета. Её ваш округ не оспорит и под себя не подгонит: она не ваша и не его, казённая, общая, ничья. Сверьте с нею тульскую меру — и спорить придётся не с приёмщиком, а с казною. Через округ такую не выдадут: округ своей меркой держит. По комитетской линии — попробую. Я о вас уже сказал кому следует.

Не помощь — ниточка. И тянуть её предстояло самому: по высшей служебной линии, поверх Вельяминова, к тем, кто мог либо дать делу ход, либо оборвать его окончательно.

Цена у этой ниточки была немалая. Потребовав образцовую меру сверху, Хабаров тем самым признавал: одной тульской приёмке он больше не верит. Но отступать было некуда.

Бумаг и поручений с полигона он не вёз — их не дали, да он и не ждал. Но возвращался уже не с пустым знанием. Теперь Хабаров понимал, что не один видит войну и завод таким образом. И знал человека, к которому однажды можно будет обратиться поверх тульского начальства. Это ещё ничего не решало, но впервые за осень оставляло ему ход.