* * *

Сборочную он увидел наутро — и понял, что попал не в цех.

Цеха он знал: вал, наряд, гул трансмиссий, спешка, брак, что гонят на фронт, не глядя. Здесь не гнали. Здесь, в чистой, светлой, по-северному выстуженной мастерской, на длинных верстаках лежали врозь, разложенные по полотну, части, каких он прежде не держал в руках, — и над ними не спешили. Десяток мастеровых, не больше, работал тихо и медленно, как работают над тем, чего ещё нет на свете.

Хабаров прошёл вдоль верстаков, и никто на него даже не оглянулся — работали. У дальнего станка коренастый мастер в фартуке сводил надфилем какую-то малость, поднося к свету, дуя на неё, пробуя на свет снова и снова сводя, и в руках его была неспешная, упрямая уверенность, какой Хабаров не видел ни в одном тульском цехе с самого июля. Тут не догоняли наряд. Тут делали вещь и делали её столько, сколько она требовала, и ни минутой меньше. От этого мастерская дышала иначе — не гулом приводных ремней, не спешным звоном, а ровным, почти церковным усердием, и Хабаров, последние недели по уши занятый брюхановской жестью, ощутил вдруг незаконную, стыдную зависть.

Винтовка была не винтовка. Он взял со стола собранный образец — тяжелее трёхлинейки, короче, с кожухом по стволу, с коробчатым магазином под обойму, и весь склад её, вся механика говорила об одном: она задумана перезаряжаться сама, отдачей, и бить не по выстрелу на нажим, а очередью. Автоматическая. Он видел такие — в той, другой жизни, под лампой, разъятые на чертеже, привычные, как азбука. Здесь, в пятнадцатом году, она лежала у него в руках тёплой от чужих ладоней диковиной, и руки помнили будущее, а глаза видели опытный, единственный, по штучке доведённый образец.

Он положил её обратно на полотно, как кладут чужую дорогую вещь, которой здесь, в пятнадцатом году, ещё не знает цены никто, кроме горстки людей в этой самой мастерской. Военное ведомство таких опытных штук перевидало много и столько же похоронило. Он это понимал — и всё-таки стоял над верстаком дольше, чем пристало приёмщику, и выпускать её из рук не хотелось.

— Любопытствуете, подпоручик?

Голос был немолодой, спокойный, без начальственной тяжести. Хабаров обернулся и поставил себя по уставу. Перед ним стоял полковник — лет сорока с небольшим, сухой, с короткой бородкой, с тем спокойным и внимательным взглядом, какой бывает у людей, привыкших смотреть на вещь дольше, чем на человека. В пальцах он держал карандаш и, говоря, рассеянно вертел его, будто тот мешал и помогал разом.

— Виноват, господин полковник. Тульского завода приёмщик, прислан в содействие.