На просвет стекло перестало быть просто стеклом. Поперёк глыбки шла полоса, чуть иная на цвет, чуть гуще; проведёшь перед оконным переплётом — и прямая рама за ней дрогнула, переломилась наискось и поехала.

— Свиль, — сказал старик. — В теле легла. Кругом не выведешь.

У края стояла цепочка пузырей, мелких, как икра, и рядом серое пятнышко.

— Пузырь. Камень от горшка. Это в битьё.

Вторая глыбка была чище телом, но дальняя рама за нею двоилась. Старик поворачивал стекло, щурился.

— Тут не жила. Напряжение. Студили скоро. Такое правильным отжигом иной раз укладывается.

Старик называл порок, Хабаров ставил номер и дальнейшую операцию: в битьё; в отжиг; под шлифовку; на поверку. Не «дрянь скопом», а порядок, по которому другой человек сможет повторить тот же отбор.

Панорамы подтвердили беды стекла. Хабаров навёл первую на чёрную скобу ворот — скоба разошлась надвое. Старик поглядел следом и коротко сказал: напряжение. Вторую тянуло радугой по краю. В третьей свиль лежала прямо в поле зрения. Они прошли все восемь одной целью и одним порядком. Направо легла одна. Налево — семь.

Цифра встала холодная: годна одна из восьми. Точка отсчёта. От неё Хабаров умел строить работу — только теперь строить приходилось не вокруг собственного знания о стекле, а вокруг руки мастера и ясной развилки брака.

По складской ведомости и справке ГАУ годного отечественного оптического стекла в снабжении ещё не было. Довоенный запас шёл из Германии, с йенских печей, а война отрезала канал. Французское и английское стекло до тульского склада не доходило. Мера отделила то, что можно попытаться спасти, от неисправимого, но нового материала она не дала.

* * *

К Свешникову он пошёл сам, через двор, в закалочный пролёт, по тому же скрипучему снегу. По осени они стояли с Свешниковым иначе: тогда за Хабаровым стояло временное предписание на контрольную партию, и завод был обязан дать печь, а Свешников уступал, упираясь, и уступил с достоинством. Бумага была у Хабарова. Теперь он шёл к Свешникову с пустыми руками — просить чужого ремесла там, где сам недавно распоряжался. Колесо повернулось чуть-чуть, ровно настолько, чтобы он чувствовал эту разницу с каждым шагом.

В пролёте стоял знакомый жар, и Никифор у крайней печи ловил глазом цвет в зеве: по соломенному, по вишнёвому, по тому, как шёл калильный цвет, знал, когда вынимать металл. Свешников был тут же, у конторки мастера, в своём форменном сюртуке.

— Аркадий Львович.

— Подпоручик. — Свешников смотрел поверх его плеча, в красный зев печи, долгим усталым взглядом. — С чем нынче? Опять у меня огонь возьмёте под свою бумагу?