— Напишу под свою, — сказал Хабаров. — Подайте журнал.

Свешников помолчал. Потом кивнул — Никифору, не Хабарову, как всегда.

— Топи, Никифор. Уголь с крайнего валового возьмёшь, кочегаров двоих. — И, уже отходя, через плечо: — Печь была верная, подпоручик. Я её на вал не со зла снял. Война спеху не любить не может. Вы это нынче своей печатью узнаете лучше моего.

Он ушёл к своим валовым горнам, прямой, застёгнутый.

Хабаров остался у печи. Осенью её сняли с него; нынче по его печати с вала снимали людей и уголь. Печь стала его — и по огню, и по ответу.

* * *

Топили в тот же день, к вечеру.

Двое кочегаров, сведённые с валового горна, пришли неохотно. Тот, что постарше, буркнул, не разгибаясь над углём:

— Велят с вала — идём с вала, вашбродь. Наше дело подневольное. Ты не серчай.

Те же слова Хабаров слышал у этого самого устья. Тогда их говорили, сводя людей прочь от его печи. Он не серчал.

Уголь с валового дали скупо. Свести-то людей свели, по бумаге не откажешь, а уголь валовый кочегар отгрёб от своей кучи похуже, спорый на руку и обиженный, что у живого горна берут на мёртвый. Никифор перебрал, отложил мелочь, что даёт рваный жар, поворчал, что таким углём цвета не возьмёшь, один грех, — и грел тем, что было. Бумага веса угля не прибавляла.

И горн пришлось держать против привычки. Кочегары, приученные на валу гнать жарче да скорее, то и дело поддавали под низ, тянулись подбросить: рука сама шла, как заученная. Никифор окорачивал — «Не дрова палим, сталь томим, тихо», — отводил совок, выправлял. Хабаров стоял со счётом, и счёт его шёл поперёк тому «скорей», что война вбила всему заводу в руки. Печать предъявить оказалось делом одной минуты. Заставить живые руки забыть аврал — делом всего вечера.

Никифор грел медленно, как умел один он на заводе: поднимал цвет от тёмного к светлой вишне и держал, не пуская выскочить за неё. Сёмка стоял с часами у груди, глядел на стрелку и на устье разом и вёл счёт вслух от той секунды, как старик обронил «пошёл цвет». Голос ломкий, считал нетвёрдо, путался в секундах, но стрелки держался, как держатся за поручень. Хабаров писал. Садку взяли малую, десяток коробок, не больше, — столько, сколько горн брал ровным жаром насквозь.

Спустили в масло поодиночке, тем же счётом на каждую; после отпуска и окончательного охлаждения обстучали окалину, понесли к калибру. Первое гнездо Хабаров взял сам. Полгода печь стояла мёртвой — и весь её приговор сошёлся теперь в одном этом гнезде, под его рукой. Непроходную сторону он завёл первой: не пошла, стала на входе, как ей и положено. Перевернул на проходную. Сталь приняла калибр до упора, мягко и ровно, без той закуски в углу, какой повёрнутая в калке стенка выдаёт себя пальцу. Держала размер. Он выдохнул и взял второе. На второй то же. Восемь прошли чисто. Девятую покачал в вилке, нашёл полволоса, отложил отдельно. Десятую повело в углу, в брак.