На этот раз чемоданы были закрыты и сдвинуты к стене, а на столе горела лампа и стояли два стакана остывшего чая. Загряжский поднялся навстречу и указал на стул, чего в июле не делал, — тогда говорил стоя, между двумя поездами. Сейчас он не торопился. Сел сам, отодвинул стакан и с минуту разглядывал Хабарова прямо, не мимо, словно сверял того, кого помнил, с тем, кто вошёл.

— Садитесь, подпоручик. Разговор не на ходу.

Хабаров сел.

— Я вашу субботнюю цифру помню, — начал Загряжский. — Триста заместо тысячи, и неделя вам была сроком. Помню и то, что вы мне тогда сказали: не неделя, мол, а ровная сталь и закалка по часам. — Он чуть склонил голову. — Так вот. Закалку-то вы, выходит, по часам повели.

— Веду. Шесть плавок прошло. Восемь десятков годных из ста держится.

— Восемь десятков, — повторил Загряжский негромко, будто сверял сумму со своей. — При валовых двадцати восьми.

— При двадцати восьми. Все восемьдесят три сошлись вслепую. И отстрел был, при свидетелях, под боевым: на выборке две задержки на сотню выстрелов, и те по капсюлю.

— Знаю-знаю, подпоручик. Копия отстрельного листа прошла по инспекторской линии вместе с вашей заявкой.

Загряжский встал, отошёл к окну. Он кружил — как кружил в июле, заходя издалека, никого не называя, — и в этом кружении и было то, ради чего он позвал.

— Я приложил ваш лист к очередной записке по своей инспекторской линии. Это не ваша бумага через голову начальства — мой служебный доклад. Полковник ваш отписал, что строгая приёмка уронит выпуск втрое; я отписал, что она нашла, где у завода течёт, и заткнула одну течь из ста. Разница, подпоручик, не в цифрах. В том, кто их прочтёт.

— И кто прочёл?

Вот этого Хабаров и ждал с той минуты, как сел, — куда штабс-капитан клонит и чьё имя держит за намёками. Загряжский к имени и вёл, и медлил у него — слово из тех, что раз произнесёшь, а назад уже не возьмёшь. Он оглянулся на дверь, плотно ли затворена, тем же коротким движением, что и в июле, и заговорил тише, будто стены номеров были тоньше, чем казались.

— Прочли там, где сводят не один Тульский завод, а все казённые разом. Где сидит человек, что видит снарядный голод по всей армии и подрядчикам цену в глаза говорит.

И тут имя сошло с него само, как сходит то, что долго держали:

— Маниковский.

Одно слово — и Хабаров на него замер. Весь сухой холодок штабс-капитана, и оглядка на дверь, и заходы издалека держались, выходит, на этой одной фамилии, и фамилию он берёг до последнего. Сказал — и опять покосился на дверь, словно слово могло выкатиться за порог.