— Врастяжку завод живёт, а к сроку отвечает. — Свешников произнёс это без злобы, с той тяжёлой убеждённостью, какая хуже злобы, потому что в ней была своя правда. — Вы тут без году неделя, а я этому заводу пятнадцать лет печи держу. Знаю, чем кончаются ваши восемь десятков, когда из округа придёт бумага «дать тысячу к сроку, и весь сказ». Вашими же восемью десятками и заткнут глотку.

Возразить было нечем по существу, и Хабаров не стал. Свешников отвечал за срок, вал, уголь и людей; его цифры тоже были настоящими. Только спешку, валящую выход, нельзя было ни подписать в канцелярии, ни предъявить столбиком; восемь десятков — можно.

— Шестую доведём по малой, — сказал он только. — Кочегаров не трогаю. В часы, закреплённые за мной.

Свешников посмотрел на него поверх плеча долгим взглядом — не злым, скорее усталым, как смотрит человек, у которого в дом без спросу внесли чужую мебель и расставили по-своему. Потом тронул фуражку, кивнул Никифору, не Хабарову, и ушёл к своим печам, к валу, где садки гнали по двадцати штук разом и не считали ничего, кроме штук.

— Серчает Аркадий Львович, — заметил Никифор ему в спину. — Ты к печам напрямик не лезь. Держись меры да счёта: против верной цифры ему сказать нечего.

— Не лезу, Никифор. Мне довольно того, что покажет партия.

Наутро он пришёл к доске первым, до развода. Коробки шестой плавки после отпуска за ночь остыли, и он, по очереди и своей рукой, проверял гнездо каждой коробки обеими сторонами калибра: проходная должна была войти, непроходная — не войти; только тогда молчун ставил против коробки мел, как ставил всегда. Шестой столбец встал к полудню: восемьдесят три. Тот же, что у самой первой, зыковской, в июле. Круг сошёлся: с чего начал на одной садке, к тому пришёл на шестой плавке, только это была уже не удача, а правило.

Молчун, не спросясь, подвёл под столбцами черту и вывел общий итог: из шести опытных плавок по строгой мере приняли без малого пятьсот коробок. Хабаров посмотрел на число и ничего не сказал; молчун тоже смолчал, только крепче сжал карандаш. В ведомостях валового пролёта стояли другие цифры. Из каждой контрольной сотни строгую меру по-прежнему проходили около тридцати коробок, и эта доля день за днём почти не менялась. Сёмка, проходя с коробками, задержался у доски, медленно пересчитал столбцы, шевельнул губами — шесть, и последний его, — и пошёл дальше, ничего не сказав, но шею держал прямее обычного, словно к тем столбцам имел теперь и свою долю. Имел.

* * *

Записка пришла на третий день, к вечеру, с заводским рассыльным: штабс-капитан Загряжский снова проездом в Туле, остановился в тех же номерах и просит подпоручика Хабарова зайти вечером, если тот свободен. Слог записки был сух и гладок, как всё у Загряжского, и в нижнем углу, без подписи, стояла приписка: «По делу, которое вы ведёте. Не по службе».