Тело само приседало на каждый близкий разрыв — он его не унимал. Хабаров отмечал, где накат в одно бревно и навесного огня не выдержит, сколько людей в траншее, сколько шагов до немецкой стороны.

Связной довёл его до конца хода и мотнул подбородком: тут. Пулемётное гнездо сидело в изломе траншеи, у самого выхода к проволоке: подрытая ниша, накат из мёрзлых брёвен в два ряда, амбразура заложена мешками с землёй. «Максим» стоял на низком станке, дулом в бойницу, укрытый до кожуха рядном от снега. Хозяин гнезда сидел к нему боком на патронном ящике и делал то, что делал всегда, — возился с лентой.

Хабаров узнал его прежде, чем тот поднял голову. Невысокий, кряжистый, в заскорузлой шинели не по росту; льняная прядь из-под шапки, светлые глаза. Полгода с лишком и семьсот вёрст, а руки те же — толстые, в ссадинах, двигались бережно.

— Сошников, — окликнул он не сразу.

Унтер обернулся. Узнавал он медленно, снизу вверх, как поднимают тяжёлое; потом что-то в лице сошлось, и оно дрогнуло навстречу. У Хабарова перехватило горло. И тут же глаз, против воли, потянулся к ленте у него на колене — новой, под чёрным клеймом. Своей. Сошников придерживал её ладонью, опасливо — вещь, которой ещё не решились верить.

— Вашбродь. — Он поднялся, обтёр ладонь о полу шинели, будто собрался здороваться, и не решился, только вытянулся. — Вы. Господь привёл.

— Письмо твоё до меня дошло, — сказал Хабаров. — Я на него ответил. А после и сам… следом за ответом.

— Дошёл и ваш ответ, вашбродь. Мне его фельдшер читал, два раза. — Сошников качнул подбородком в сторону «максима», и под глуховатостью в голосе проступило смущённое, почти виноватое. — Вы отписали — налажено. Что теперь она в меру. Я и ленту новую получил, с обозом, в коробах. Только я её ещё это… — Он повёл рукой, ища слово, не нашёл и просто взялся за конец ленты, лежавший у него на колене. — Не пробовал. В деле-то.

Получил и не пробовал. Верить ленте его отучили — не первый год на той, сопревшей, отучал исправно.

Хабаров опустился на корточки у ящика, как тогда рядом с ним на опушке. Провёл ленту сквозь ладонь, задержался на нескольких гнёздах. Патроны сидели одинаково, не гуляли и выходили с одним усилием. На коробе стоял номер первой расширенной партии. Здесь, в мёрзлой нише, лента лежала так, как должна была лежать по оставленной на заводе мере.

— Эту делали как надо, — сказал он. — Гнездо к гнезду, в размер. Ей верить можно.

Сошников взял ленту обеими руками, как тогда, брал сопревшую. Провёл большим пальцем — проверял на ощупь то, чего не умел проверить глазом.