— Вы тогда сказали — не верь ей, вашбродь. Той. — Он не поднимал глаз от ленты. — А этой, стало быть, можно?

— Этой можно.

Унтер помолчал, переваривая, как переваривал всё, — не спеша, всем телом. Потом вытянул из-за ворота шнурок с помятой медной гильзой, потёр её большим пальцем, как трут образок, и упрятал за пазуху. За кого гильза — он и тогда не сказал, а Хабаров не спросил и теперь.

Сошников повёл рукой на «максим», будто представлял живого.

— Эту мне дали заместо той, что в болотах осталась. Осенью, как отходили, увязла на гати, я её и утопил — с передком, с водой, со всем. — Он сказал это без жалобы, как говорят о покойнике, которого честно схоронили. — Эта справная. Я её перебрал всю, до винтика. Кожух вот только сочится помалу: набивку на морозе потянуло, подтянул, а капля остаётся. Зимой с водой беда, вашбродь. Нальёшь — стынет; стрелять начнёшь — кипит и вон паром. Меж боями сливаем в котелки да фляги расчёта, а первую флягу за пазухой грею, чтоб не льдом её пускать.

Он говорил о машине обстоятельно, как о хозяйстве, и Хабаров слушал не перебивая. Унтер знал её руками и телом: полтора года вёл машину там, где заводской приёмщик свёл бы всё к записи и мере. Знание было иное, но не меньшее.

— На заводе, стало быть, похлопотали, — сказал Сошников. — И про винтовки, и вот про ленту. Кто-то, видать, свой у нас там завёлся. — Он глянул искоса, коротко, и в этом взгляде было то, чего он не умел выговорить. — Я так и думал, вашбродь: раз вы тогда враз углядели, чего наши не видали, стало быть, и сладите. Сладили.

Сказать на это было нечего. Обет, что стоял между ними невыговоренным ещё на опушке, лежал теперь заправленный в короб под чёрным клеймом; произносить его вслух было незачем.

— А к нам вы надолго ли, вашбродь? — спросил Сошников. — По ленте, что ли, прислали — глядеть, как она в деле?

Хабаров помолчал. Срока ему не назвали, приказа возвращаться не дали.

— Погляжу пока, как в деле, — сказал он.

Это было правдой, и правды этой хватало.

Второй номер сидел рядом, в нише, спиной к накату — молодой, безусый ещё, скулы обморожены в багрянец. Он не возился ни с чем; он спал сидя и во сне жевал губами, и просыпался от каждого близкого разрыва, вскидывался, находил глазами Сошникова и, увидев, что тот спокоен, засыпал опять.

— Ленту подаёт исправно, — сказал Сошников, поймав взгляд Хабарова. — Молодой, а ровно подаёт. Гринько. С-под Полтавы. — И, помолчав, тише: — Прошки не заменит. А подаёт ровно.

Он достал из ниши котелок, плеснул в него тёплой воды из фляги, что грел за пазухой, отломил половину сухаря и подвинул Хабарову — не спрашивая, по тому неписаному закону, по которому на войне делятся последним. Хабаров взял. Тогда, на опушке, ему так же, не глядя, сунули котелок у чужого костра; он ел, не разбирая вкуса, благодарный чужим рукам. Теперь руки были знакомые.