Это было правдой и это было слабо, и он сам слышал, как это слабо. У Вельяминова на столе лежали двадцать восемь из ста, отчётливые, как удар. У него — «не ноль» и «где-то в окопе». Цифру против цифры он не выставил. Выставил рассуждение. На дворе заводоуправления, где работают бумагой, рассуждение против цифры весит мало.

— Ваше превосходительство. Брак не в сборке. Сборщики у меня работают чисто. Брак в стали. — Он шагнул на ход вперёд, пока было куда. — Деталь точат в меру, а после закалки её ведёт. Зазор уходит. Если взяться за печи — за плавки, за самый жар, мерить закалку, а не на глаз…

— За печи. — Генерал не дал договорить, и впервые в тяжёлом голосе мелькнуло живое — усталость до самого дна. — Подпоручик. Печи — не ваша забота. В печах хозяин я да помощник мой по технической части. Уголь мне отпускают по разнарядке. Сталь шлёт ведомство — какую пришлют, ту и калим, не выбирая плавки. — Он положил тяжёлую ладонь на листок с цифрой, накрыл её всю. — Вы мне толкуете про закалку, а у меня округ телефонирует через день: где маршевые винтовки, где пополнение. Мне печи перекладывать некогда и не на что. Мне тыща нужна. Не через год — завтра.

И в этом было всё. Хабаров увидел разом, что беда не в злой воле и не в одном Вельяминове: генерал не дурак и не враг, генерал видит сталь не хуже его — и связан по рукам тем же голодом, что гонит тысячу в сутки. Печь, до которой Хабарову не дотянуться, и самому генералу была не вполне подвластна.

Генерал смотрел на него долго, тяжело.

— Складно, — сказал он наконец. — Только мне округ рекламациями не машет. Мне округ маршевые роты грузит. И спросит с меня не за то, что где-то в окопе чей-то затвор перекосило. Спросит за то, что Тульский завод при полном введении вашей меры даст триста. — Он придвинул листок к себе. — Меру я в стол не кладу. Покуда. Но и выпуск втрое ронять не дам. Даю вам, подпоручик, неделю. Найдите, как сдавать через меру и не уронить тыщу. Не найдёте — валовую приёмку оставлю по-старому, а предписание останется бумагой. Свободны.

Хабаров вышел в субботнюю тишину управления, и за спиной у него осталась цифра, ставшая чужим оружием, и человек у стены, который этим оружием его и ударил, ни разу не солгав.

* * *

Письмо ждало его дома.

Аграфена встретила в сенях, вытирая руки о фартук, и по тому, как она держала конверт, — обеими руками, бережно и чуть на отлёте, будто он мог обжечь, — Хабаров на миг обмер: с фронта. Но конверт был ему, не ей. Аграфенин Митрофан молчал четвёртый месяц, и каждое чужое письмо с фронта было для неё сперва уколом — не её, опять не её, — а уж потом чем угодно ещё.