Двадцать восемь безупречных. Он дал себе столько, чтобы это посветило, — пока нёс последний затвор к коробке и слушал чистый сухой щелчок запирания.

А потом вспомнил, из скольки эти двадцать восемь.

Из ста. На доске молчуна по официальной контрольной сотне набралось ровно то, что он и насчитал наперёд: двадцать восемь годных коробок из ста прошедших через предельную меру. Семьдесят две забракованы. Не потому, что плохо собраны, — после закалки гнездо у них уходило за предел, и его, Хабарова, мера ловила это честно и беспощадно, как ей и положено. При таком выходе тысяча в сутки оборачивалась бы примерно тремястами. Если распространить строгую меру на весь вал нынче, завод сдаст фронту втрое меньше винтовок, чем выдыхает из цехов.

Цифра была хороша и была петлёй разом. Он это знал ещё с вечера среды, когда Лукич отдал ему бумагу назад почти бережно и сказал про петлю. Чего он не знал — это что цифру у него уже забрали.

— Вашбродие. — Сёмка вырос в дверях, без шапки, конопатый нос в саже. — Из управления. Велено вам сей же час.

— К полковнику?

— К самому. К начальнику завода.

Хабаров аккуратно сложил двадцать восемь годных коробок в лоток, отдельно от прочих, будто это ещё имело значение, кто из них где лежит. Краем глаза поймал Лукича: старик стоял у горна, щурился на свет сквозь какой-то зазор на просвет и в разговор не лез, но слушал. Поймал и молчуна — тот придвинул к себе доску, прикрыл локтем. Они уже всё понимали, эти двое. Понимали раньше, чем он сам успел додумать дорогу до заводоуправления.

* * *

Субботним утром управление было тише обычного: писарь в приёмной ещё не скрипел пером — приёмный час не начался. Хабаров вытер сапоги на пороге, на этот раз поймав себя сразу, и прикинул: три дня отбора и проверки вышли. Сегодня за первую цифру спросят.

На этот раз начальник завода ждал его за почти пустым столом. С присущей ему усталостью он положил на стол листок, который Хабаров узнал издали, не читая. Ровные упрямые столбики мелким карандашом. Доска молчуна, переписанная начисто чужой рукой.

— Подпоручик. — Генерал не поздоровался. — Полковник Вельяминов подал мне рапорт. Будьте любезны послушать.

Сбоку от стола, у стены, стоял Вельяминов. Прямой, чистый, с лицом человека, исполняющего тягостный долг. Он не злорадствовал — стоял ровно, по-строевому, глядя поверх голов.

Генерал читал ровно. Доношу, что по контрольной сотне, проверенной единой предельной мерой, выход годных коробок составляет двадцать восемь из ста; при распространении строгой приёмки на весь вал завод вместо тысячи в сутки сдаст округу около трёхсот. Дальше шло про известный некомплект на фронте и про долг доложить. Генерал положил листок.