Сёмка сбегал, принёс. Лукич повертел железо в заскорузлых пальцах, поднёс к свету, поймал глазом зазор.

— Гляди, вашбродие. Сталь с весенней плавки. Хорошая сталь, не ругаю. А с летней — другая. Печь та же, мастер тот же, а металл всякий раз свой норов кажет: одна плавка твёрже, другая мягче, одну ведёт при закалке так, другую эдак. Я это рукой за сорок лет знаю, без твоей науки. — Он положил коробку рядом с предписанием, две вещи бок о бок и постучал по железу ногтем.

— Покуда сталь гуляет от плавки к плавке, ты её хоть какой мерой меряй — половина мимо меры пойдёт. И не оттого, что люди дурны или руки кривы. Оттого, что железо живое, а мера мёртвая. Чтоб они сошлись, надо не лекало завести. Надо печи переучить, закалку под одно держать, людей переломить, привычку. Весь завод под одну меру переставить, от плавки до сборки. — Он покачал головой. — Это, мил-друг, не неделя. Это и не год, может.

Хабаров взял у него ту завёрнутую коробку, летнюю, и другую, из принятых, что лежали тут же в ячейке, весенней плавки. Приложил одну к другой, поймал зазор на свет, как ловил старик. Разнобой был. Его глаз переводил увиденное в сотые доли, и сотые не лгали: весенняя сидела плотно, летняя гуляла — на волос, на полволоса, а этого доставало, чтобы затвор лёг или не лёг. Сорок лет стариковской ладони и его собственные сотые доли сходились на одном, говоря разными словами.

— Знаю, — сказал Хабаров.

— Знаешь. — Лукич снова прищурился. — А полковник твой знает, что ты знаешь?

— Полковник на это и рассчитывает.

Старик помолчал, переваривая. Потом усмехнулся в седой ус, невесело, понимающе.

— Хитёр барин. Не стал ломать. Подмахнул да велел исполнять. Сам в стороне, а ты — в яме. Ежели по этой сотне выйдет триста на тыщу, кого винить? Не того, у кого железо таким вышло. Того, кто меру навёл. — Он подобрал с доски бумагу, повертел, отдал назад почти бережно. — Бумага-то твоя, вашбродие. И петля на ей твоя.

Молчун у стены вдруг подал голос — впервые на памяти Хабарова, сипло, от долгого молчания.

— Я считал, — сказал он. — За неделю, по своим отметкам. Ежели всё через меру нынче гнать — на круг двадцать восемь годных из сотни. — Он показал доску, исчёрканную мелкими столбиками. — Я тут вёл. Двадцать восемь.

Двадцать восемь из ста. Хуже трети. Хабаров посмотрел на доску, на ровные, упрямые столбики человека, который молчал три недели, а считал каждый день, — и понял, что эту цифру в субботу Вельяминову принесут раньше, чем ему, и принесут не как беду, а как доказательство.

Он сложил предписание вчетверо и убрал в карман. Где-то на фронте был Аграфенин Митрофан, четвёртый месяц без письма, и был пулемётчик, чей «максим» захлебнулся в нём навсегда и которого он на стрельбище не поминал вслух, но поминал про себя всякий раз, как слышал чужой перекошенный лязг. Та тысяча, которую ждали под Холмом ещё вчера, складывалась из таких, как они. Триста винтовок вместо тысячи означали бы, что кто-то там снова возьмёт оружие за убитым товарищем, как все они. Тысяча всяких винтовок била по своим отказами в бою. Триста безупречных оборачивались бы недостачей в строю. Между этими двумя бедами его и поставили выбирать, и выбрать одну значило накликать другую.