— А если мера останется на бумаге? — Хабаров знал ответ прежде, чем договорил. — Если браковать по-старому, мягче, не до волоса?

— Тогда вы своею собственной рукой похороните то, чего добивались три недели. — Вельяминов чуть развёл пальцами, показывая, как это просто. — И я буду тому свидетель. Либо вы потребуете пустить весь завод по вашей мере и фронт недосчитается стволов, либо ваша мера сделается пустой бумагой по вашему же тихому попущению. Третьего предписание не дало. Оба конца у вас в руке, подпоручик. Я лишь подаю её исполнить.

Вот теперь Хабаров понял всё до дна. Полковнику не нужно было бороться с его мерой. Довольно было исполнить её на контрольной сотне — сейчас же, на нынешней оснастке и гуляющей стали — и показать расчётом, что при полном введении суточная цифра рухнет с тысячи до трёхсот. Наверх тогда пойдёт не «полковник Вельяминов задушил доброе дело», а «мера подпоручика Хабарова остановит завод посреди винтовочного голода, если пустить через неё весь вал». Его мерой. Его рукой. Бумага, которой он добивался три недели, давала власть потребовать винтовки одна к одной — и той же строкой могла остановить их вовсе. Оба выхода вели в яму.

И хуже всего было то, что полковник не лгал. В его правоте была настоящая кость, не корысть. Он действительно видел Мукден. Он действительно считал, что бережёт фронт от хабаровского педантизма. Спорить с корыстью легко. Спорить с убеждённым человеком, который наполовину прав, — нельзя.

— Я понимаю вас, господин полковник, — сказал он.

— Я знал, что поймёте. Вы человек считающий. — Вельяминов качнул подбородком, прощаясь, и пошёл вверх. — Я вас не недооцениваю более, подпоручик. Я вам помогаю.

Он поднялся и скрылся, и пыль висела в косом окне там, где он прошёл, ровно, как всё, к чему прикасался этот человек.

* * *

Дорога в цех вела мимо сдаточной, и три недели назад Хабаров прошёл бы её не глядя. Нынче он встал. У длинной стойки винтовки стояли тесными рядами, и сдатчики гнали их через приёмку валом — клеймо, отметка, в ящик, бери следующую. Тысяча в сутки текла тут, перед ним, живой мутной рекой, и он впервые смотрел на неё не глазами приёмщика, выхватывающего из потока брак, а глазами того, кому предстояло пропустить эту реку через игольное ушко своей меры. В реке шла всякая винтовка — и та, что прослужит десять лет, и та, что поведёт затвор уже на третьем дне боя. Перегороди её мерой нынче — потечёт ручей. Пропусти как есть — и в этом ручье снова придёт винтовка, что подведёт кого-то под Холмом в бою. Он постоял у стойки, считая на глаз, сколько проходит в минуту, и пошёл дальше, в цех.