Лукича Хабаров нашёл в инструментальной, в его же мастерской: старший мастер под конец недели принимал доведённое, сидел в дальнем углу у ячеек, разбирал мерители и щурился на каждый сквозь свет, прежде чем положить, не доверяя такое молодым. Сёмка пристроился рядом, конопатый, шлифовал кромку набело и шлифовал так чисто, что Хабаров отметил про себя в который раз: парня бы к лекальному делу, у него рука вперёд головы видит. У дальней стены молчун-учётчик вёл что-то огрызком по доске, беззвучно шевеля губами. Их было трое, и ещё нарядчик со сборки, заглянувший было и оставшийся в дверях, — четверо на весь завод, кто поверил железу прежде бумаги. Три недели назад не было ни одного. А у горна, спиной ко всем, грел что-то в клещах Никифор, старый лекальщик-доводчик, — и в разговор не встревал, как не встревал никогда: его дело было калить железо, а во что оно сложится на бумаге, он не загадывал.

— Ну? — Лукич не обернулся, по шагу узнал. — Чего привезли из палат?

— Поручение. — Хабаров достал бумагу, развернул, положил на доску поверх молчуновых цифр. — Мера — обязательна. Приёмочные мерители — на меня.

В углу стало тихо. Сёмка отложил кромку. Молчун поднял глаза от доски. Нарядчик от дверей сказал негромко, ни к кому:

— Стало быть, вышло по-нашему. — И перекрестился, коротко, как крестятся на добрую весть. — Я нарядчик, вашбродие, мне со сборки видать. Уходит за день ящик таких, что затвор от соседней не примет, — гонишь сборщика подбирать пару к паре, а он час ползает, прикидывает, какая к какой ляжет. Вот бы их одну к одной — я б тот ящик не перебирал, а ставил подряд. Полроты лишку оснастили б тем, что нынче в перебор уходит.

— Будет любая, — сказал Сёмка с горячностью молодого, который ещё верит, что если правда показана, то дело сделано. — Раз бумага вышла — значит, теперь по-новому.

Лукич взял предписание, отвёл на длину руки, прочёл медленно, шевеля губами на казённых словах. Положил обратно. И не обрадовался. Он сел на табурет, упёр руки в колени и поглядел на Хабарова снизу прищуром, в котором веселья не было ни на грош.

— А цифру какую велели держать?

— Тысячу.

Лукич не ответил сразу. Помолчал, глядя в одну точку, считая, должно быть, своё.

— Через меру? — спросил наконец и сам себе ответил, не дожидаясь: — Через меру. Тыщу в сутки через твою меру.

Старик отложил мерительную плашку, что вертел в пальцах, и вытер ладони о фартук, хоть они и были сухи.

— Слышь, Сёмка, — сказал он, не оборачиваясь к парню. — Принеси-ка ту коробку, что я нынче утром завернул. Третью с краю.