След выходил неровный, рваный, собранный по клеймам заготовок, по дням, по доске молчуна. Не доказательство. Доказательством тут и не пахло — учёта по плавкам на заводе под наряд не вели, сталь валили в общий задел, рады были всякой. Но след всё же лёг. Худшие, самые гулявшие коробки садились не вразброс. Они кучковались. Та сталь, что приходила одной поставкой, давала после закалки разброс вдвое против другой, а годное, чистое, тоже жалось друг к другу, по своим привозам. Печь не выдумывала беду из ничего. Печь брала, что в неё клали, и честно растягивала разницу, которая уже сидела в металле.

Хабаров сложил руки на верстаке и постоял над разложенным. Молчун стоял рядом и тоже смотрел, и в кои-то веки им двоим не нужно было слов.

Он перебирал это спокойно и быстро. Закалку в неделю не поправить — второго Никифора за семь дней не поставишь, печь не переложишь, и сама печь не его. Но печь — половина дела. Вторая половина лежала тут, на верстаке, по кучкам: какую сталь в эту печь подают. Подавали что пришлёт ведомство да что подвезут подрядчики под голод, лот к лоту разное, принятое по наружности, на глаз приёмщика у весов. Дай печи ровный металл, одной плавки, известной, — и Никифоров глаз сразу станет вернее, потому что мерить ему придётся не лотерею, а одно и то же.

Пот тут был ни при чём. Триста вместо тысячи надорванными руками в тысячу не превратишь — он это решил ещё у горнов, в субботу. Дело было в другом слове, которому в цеху и названия пока не подобрали.

Так делают по снарядам.

Мысль пришла чужой памятью, ясная и не отсюда. Где-то там, не на его заводе и не по его ведомству, генерал-майор собрал под трёхдюймовую гранату сотни мелких заводиков, какие отродясь пушек не нюхали, — раздал им работу долями, под единый надзор, под одно мерило, и они дали потоком то, чего казённые заводы поодиночке дать не могли. Снаряды. Не винтовки. Ему до того дело чужое, тот генерал ему не начальник, и завод тут иной. Но корень был общий с тем, что Хабаров полмесяца пробивал руками на одном затворе: пока всякий мерит по-своему, выходит разнобой; сведи всех под одну меру — и можно множить, не теряя в каждой штуке. То, что он доказал на десяти затворах, было зерном того же дела, только маленьким, с верстак величиной. А дело это просило размаха в целый завод. И дальше завода.

И тут, над разложенным браком, ему впервые ясно легло то, что прежде он знал врозь: мера и организация — одно дело, взятое с двух концов. Единая мера затем и нужна, чтобы раздать работу многим рукам и печам, а потом собрать всё назад в одну винтовку — затвор от одной садки в коробку от другой. Сведи под меру — и множь хоть по всей державе. Завод не разучился; завод спешкой сорвали с общей меры. Вернуть эту меру — вот и вся его, Хабарова, премудрость.