Вот тут Брюханов и засмеялся.

Смех был тёплый, обволакивающий, и кончился он не отказом — хлопком пухлой ладони по столу. Тут же подъехало новое блюдце, с наливкой, для согрева, и встало рядом с прежним. Хабаров его не тронул.

— Ах, голубчик, голубчик. Молодой вы, горячий, оттого и не видите. — Голос его пошёл гуще, ласковей, и патриотизма в нём прибыло разом, будто кто прибавил огня под чайником. — Да я ж для победы стараюсь, для солдатиков наших, что там, под Холмом, кровь льют! Мне барыш не нужен, мне отечество дорого. А вы мне — пробу, лот, назад. Да покуда я вам по плавке разбирать стану, фронт без винтовок насидится. Время, ваше благородие, время! Его терять — грех перед родиной.

Хабаров слушал молча и давно уже считал не слова — блюдца. За полразговора их подъехало к его локтю три, и всякое подкатывалось ровно тогда, когда речь сворачивала на сталь.

— Годной выходит треть, — повторил Хабаров ровно. — Это и есть фронт без винтовок. Только недостача спрятана в вашем «есть».

Брюханов перестал улыбаться. Не сразу, не зло — медленно, как опускают занавес. Пальцы привычно нашли часовую цепь и пошли перебирать звено за звеном.

— Слушайте сюда, голубчик, по-доброму, по-отечески. — Теперь он говорил тихо, и тихий он был опаснее громкого. — Я при этом заводе двадцать лет. Я тут всех знаю, и меня все знают, от ворот до управления. Полковники со мной за руку, генералам я к именинам шлю. А вы — подпоручик, без году неделя. Молодому офицеру со мной ссориться себе дороже, ей-богу дороже. Вы ныне браковщик, а завтра, не приведи господь, и в полк недолго.

Хабаров смотрел на него и молчал. Брюханов истолковал молчание по-своему — как трещину, в которую можно влить мёду, — и тут же переменился, расцвёл, перегнулся через стол доверительно, обдав запахом помады и чая.

— Да что мы всё о грустном, голубчик. Вы вот что. Вам ведь на заводе ещё служить да служить, а я на доброе памятлив. Хотите, словечко за вас замолвлю, где надо? У меня в управлении приятели, и в округе. Скажу: толковый офицер, радетельный, повысить бы. И вам подспорье, и мне в радость. А к зиме всякому офицеру обновка нужна — шинелька там, часишки добрые. Уж я не обижу, по-отечески уважу. А сталь… да бог с ней, со сталью, чего нам из-за полосы железа ссориться. Свои ж люди.

Подспорье, часы к зиме. Хабаров следил теперь за его руками: те же пухлые пальцы только что грозили полком и тут же совали обновку. И руки были липкие.

Хабаров встал.

— Одну опытную партию проведу отдельным лотом, Кузьма Саввич. Перемешанное в опыт не пойдёт. Это не ссора. Это служба.