— Воля ваша, подпоручик, — сказал он так, будто закрывал исчерпанный наряд. — Я отмечу, что удостоверить поставку вы отказались. Это ваше право. — Он помолчал ровно столько, чтобы стало слышно, как за стеной катят по доскам бочку. — Только право это не такое большое, как вам видится. Приёмка на заводе не вы один. Есть округ, есть форма, есть требование с фронта, которого никто не отменял. Откажетесь вы — удостоверит порядок: подряд проведут через округ, поставщика впишут, ряд пойдёт. Он, впрочем, уже идёт. — Лёгкий наклон головы в сторону гула, во двор. — Вы не подпишете одну бумагу, подпоручик. Жесть от того не станет ни лучше, ни меньше.

Хабаров молчал.

— А вот за ту, старую, партию спросится с вас, — продолжал полковник так же гладко. — Под нею клеймо, и клеймо ваше, и докладной, что бы вас покрыла, у меня на столе нет. Счёт казне предъявлен — три тысячи двести. Платить казна за брак не станет, удостоверить брак нечем; стало быть, недостача ляжет на того, чьё клеймо стоит. И — дознание: чья рука пропустила негодное на фронт под казённой метой, с убитыми своими. — Он сложил руки на сукне. — Это уже не моя воля. Это порядок. Я бы и рад вам не зачитывать, да служба.

Хабаров стоял и слушал, как ему вслух, ровным голосом, по форме зачитывают его же дно. Дознание. Слово было канцелярское, серое, а за ним вставало всё разом: начёт, которого не выслужить и в десять лет; дело, что пойдёт за ним из части в часть тенью, куда ни переведись; и та лестница, по которой он за осень поднялся выше, чем смел надеяться, — от чужака-приёмщика, какого терпели, до человека, чьё имя назвали наверху и за кем послали под Петроград. Поднялся — чтобы стать тут, у этого стола, и слушать, как имя его прописывают в дознание. Не было больше ни ступени вверх, ни самой опоры под ногами: спрашивалось уже не о стали, не о мере — о самом праве его носить мету.

— Я могу идти, господин полковник? — спросил он, и голос сел до односложного.

— Идите, — сказал Вельяминов и придвинул к себе верхнюю бумагу из стопки.

* * *

Из заводоуправления он пошёл не к воротам, а в приёмку: рабочий день ещё не кончился, на дворе стояли подводы. На его стол всё равно ложились партии для наружного осмотра и отметок.

В холодном сарае приёмки лежали готовые изделия — ручные гранаты вперемешку с бомбомётными минами. Мины были вдвое крупнее и оттягивали ладонь слепой глухой тяжестью, той самой, какой тяжелы дурно сделанные вещи. Он брал один за другим. Ручную ещё можно было поверить хоть как-то — на ощупь, по шву, по закатке; а в минном весь огрех уходил в толщу железа, под литьё, куда не достать ни ногтём, ни глазом, и оставалась одна бумага — путевая, от поставщика, с числом и весом. Бумаге же он не верил, потому что под бумагой стоял Брюханов.